Соучастники. Почему российская элита выбрала войну - Александра Прокопенко

«ДНР» и «ЛНР». Он также выразил сомнение в политике «импортозамещения» и раскритиковал некоторых российских деятелей, которые активно совершают информационные атаки на Казахстан и проводимую им внешнюю политику.

Выступление Токаева оказалось столь неприятным для Кремля, что некоторым редакциям (уникальный случай!) запретили цитировать в своих материалах президента Казахстана. Но, в общем-то, Москва эту эскападу проглотила без ответа. Россия не отключила после этого нефтепровод КТК — главный канал казахстанского экспорта, как когда-то газ Украине. Не остановила поставки различных товаров в соседнюю республику.

Экономический блок правительства и ответственные за борьбу с санкциями чиновники понимали, что для преодоления блокады важен каждый союзник.

Часть 5. Моральная карьера элиты

Язык неформальных правил

Частые кризисы, с которыми путинская команда сталкивалась на протяжении последних 25 лет, сформировали к началу войны у правящего слоя устойчивое ощущение внешней угрозы. Бесконечное противостояние этой угрозе сплачивало бюрократию и подталкивало ее к поиску быстрых, действенных решений, даже если они шли вразрез с установленными регламентами и нормами государственной службы. Это привело к тому, что многие вопросы решались в неформальном порядке, «по ситуации», а уже затем легализовывались задним числом.

Постепенно эти неформальные практики стали устойчивыми и встроились в систему принятия решений, что очень облегчило бюрократии жизнь весной 2022 года и в значительной степени помогло справиться с первыми шоками. Примечательно, что практиками этими занимается сравнительно небольшой (относительно общего числа госслужащих) круг, но их влияние на всю архитектуру власти несоразмерно велико. Ими пронизана система государственного управления в России.

Сотрудники аппарата заместителя председателя правительства, отодвигая стулья и тихо переговариваясь, собирались покидать кабинет после совещания. Вице-премьер сидел во главе стола и подписывал документы, которые подал ему помощник. Документов было больше десятка, их аккуратно разложили в отдельные бумажные папки персикового цвета и соединили золотистыми скрепками. Очень удобно: открываешь папку, и слева — пояснительная записка, а справа — проект решения и поручения. Если зампред правительства соглашался с предложенным решением, то подписывал документ, если нет — откладывал в сторону.

Один из сотрудников задержался в кабинете после совещания: «Мы в прошлый раз обсуждали поручения Первого по дорогам. Там затык не только с деньгами, но и с подрядчиками: битума и лома по ценам из прейскуранта Минстроя нет. Вылетим за сроки».

Руководитель поднял голову и тяжело посмотрел на подчиненного. Он молча встал из-за стола, подошел к хайкому, снял трубку и нажал две кнопки: «Антон Германович, там в Тамани проблема одна. Да-да, которую обсуждали на оперативке. Проблемка все же есть, надо помочь. Мой сотрудник с вашими отработает?»

После этого короткого разговора вице-премьер повесил трубку и хмуро кивнул сотруднику. Тому слова не потребовались, он и без того прекрасно все понял.

Спустя некоторое время правительство выделило из резервного фонда дополнительно несколько миллиардов на строительство одной из дорог региона, где так любит бывать Владимир Путин.

Эта сцена — характерный пример неформальной практики. Я уже упоминала про них в первой части. Подобные ситуации случаются в высоких кабинетах практически ежедневно. В этом конкретном случае ответственный за стройку дороги чиновник в силу проблем с финансированием и подрядчиками рисковал не уложиться в оговоренные сроки по ремонту дорожного полотна. Так как дорога находилась в регионе, который часто посещал президент, она считалась более приоритетной, и поэтому деньги удалось найти, минуя времязатратные процедуры выделения дополнительных бюджетных средств. Они нашлись «в тумбочке» — так иногда называют Резервный фонд правительства, — а выделили их практически «по звонку». Вовлеченные в процесс чиновники — вице-премьер, министр финансов и сотрудники аппарата правительства — без дополнительных разъяснений понимали друг друга, исполнителям на уровни ниже были спущены уже готовые решения, которые нужно было оформить процедурно.

На самом деле неформальные практики имеют разный вид, но об этом не рассказывают на управленческих курсах. Так, близкие к Кремлю бизнесмены получают резолюции президента на своих письмах, минуя аппаратные процедуры; вопросы на триллионы рублей «обкашливаются» вне совещаний; президент может дать устное указание министру решить вопрос в пользу конкретного госкапиталиста; свое мнение по экономическому вопросу может быть у ФСБ и так далее.

«Часто при постановке подобных задач вышестоящий хорошо понимает, что в рамках писаных норм и правил задача не решается, а часто и впрямую им противоречит. Подчиненному никогда не будет впрямую велено нарушать правила, иногда, наоборот, даже будет специально сказано их соблюдать. Тем не менее, когда «эффективный» подчиненный приносит результат, его не спросят, как он был достигнут. А с тем, кто будет ссылаться на невыполнимость задачи, расстанутся», — рассказывает госменеджер.

Разумеется, далеко не каждую задачу бюрократы решают в неформальном поле, и не все государственные служащие вовлечены в подобные практики. Более того, неформальный подход далеко не всегда гарантирует, что задача будет выполнена. Однако там, где такие механизмы работают, участие в них не принято обсуждать вслух, оно конфиденциально[174]. Но это своего рода секрет Полишинеля. Парадоксальным образом тайна становится необходимым элементом самой коммуникации: она не озвучивается, но ощущается и соблюдается как рамка взаимодействия[175], как условие. Посвященные, как правило, хранят молчание не только с посторонними, но и внутри своего круга, избегая называть вещи своими именами — не потому, что не понимают, а потому что понимают слишком хорошо[176].

Так внутри бюрократии образуется сообщество, объединенное общей тайной, доступной только определенным людям[177]. Это дает возможность рассматривать государственную бюрократию и порожденные ею «сестринские» госкорпорации как социальную структуру[178], использующую секреты для дифференциации статусов: знающие администраторы vs неинформированные исполнители или граждане. Кроме того, конфиденциальность придает импульс внутренней солидарности — формирования чувства единения между администраторами[179].

Знание неформальных практик и умение «решать вопросы», выражаясь чиновничьим языком, становится своего рода эксклюзивным. Именно с его помощью осуществляется управление. Исполнители с нижних этажей и внешние наблюдатели видят лишь «выход» бюрократической работы (решения, поручения, записки или услуги), но не закулисные процессы. В этом смысле нобили, вовлеченные в процессы принятия решения, напоминают «закрытую корпорацию»[180], говорящую на своем жаргоне и владеющую тайными процедурами.

Попасть внутрь возможно, лишь пройдя такие фильтры, как конкурс на должность, проверку ФСБ и собственно назначение, а также приняв негласные правила игры.

Здесь просматривается четкая аналогия с инициацией в тайном обществе[181]. Поступление на госслужбу или корпоративная карьера по факту не несет в себе секретности, однако новому члену системы часто доверяют определенный объем закрытой информации (например, доступ к служебным базам) и требуют подписать обязательство о неразглашении (служебная присяга, Non-disclosure agreement