Соучастники. Почему российская элита выбрала войну - Александра Прокопенко

В каждой государственной структуре и госкомпании к 2022 году служил целый штат из прикомандированных сотрудников ФСБ. В коммерческих компаниях, которые тесно связаны с государством, бывшие эфэсбэшники еще и работали в корпоративных службах безопасности. Их основная обязанность — поддержка отношений с бывшими коллегами и умение «решать вопросики», то есть добиваться результата в обход формальных процедур за счет этих связей. Среди прочего прикомандированные отвечали за соблюдение режима доступа к чувствительной и секретной информации. После 2014 года номенклатура информации, которая считается чувствительной, расширялась с каждым годом. Соответственно, росло и влияние таких прикомандированных.

Где-то с 2015 года эти сотрудники также начали следить за моральным обликом госслужащих: куда те ходят, где отдыхают, с кем общаются, как относятся к президенту, как — к оппозиции, донатят ли Навальному, выходят ли на митинги. Составленные ими справки ложились на стол руководства, их копии отправлялись на Лубянку. Бывали случаи, когда прикомандированный сотрудник останавливал госслужащего в коридоре и как бы в шутку говорил: «Провокационно высказываетесь», намекая на комментарии или лайки в соцсетях. К 2022 году наличие прикомандированных и их деятельность воспринимались госслужащими и сотрудниками госкорпораций как данность и никого уже не удивляли.

«После начала военных действий, особенно когда стало понятно, что люди начинают увольняться, было рекомендовано присмотреться к недовольным, по возможности успокоить их и без веских причин не отпускать», — говорит чиновник, отвечающий за кадры в одном из министерств.

Способы удержания разнились. Заявление об увольнении могли согласовывать по несколько месяцев; руководство и прикомандированные чекисты угрожали проверками и запретом на выезд за рубеж; обладателей доступа к чувствительной или секретной информации просили сдать заграничные паспорта в отделы кадров; увольняющийся должен был пройти обязательную беседу с сотрудником ФСБ и так далее. Тех, кто уже уехал и продолжал работать из-за рубежа, требовали уволить и увольняли.

Руководство просило заместителей, если те приняли решение, уходить тихо — не писать постов в социальных сетях, не высказываться против войны и российского руководства. Но для публичных персон это требование невыполнимо: за ними следят журналисты и телеграм-каналы. Поэтому чем выше была должность у бюрократа или госменеджера, тем чаще планы покинуть должность превращались в целую специальную операцию. Например, увольнялись по болезни: обзаводились медицинскими заключениями, из которых следовало, что пациенту предстоит длительное лечение. Любой уход с должности заместителя директора департамента и выше в период 2022–2024 годов оборачивался тратой нервных клеток и результатом многочисленных договоренностей.

Не отпускали с работы не только россиян, но и иностранцев и лиц с несколькими гражданствами из советов директоров. Иностранцы начали попытки покинуть органы управления вскоре после начала войны, но корпоративные процедуры затягивались под разными предлогами. Окончательно расстаться с российскими компаниями многим директорам удалось только ближе к осени 2022 года. К этому моменту вступили в силу запреты США, ЕС и Великобритании своим гражданам оказывать консультационные и юридические услуги российскому бизнесу. Иностранцы стали угрожать публичными скандалами за затягивание процедур по расставанию.

Примечательно, что показательные кары за нелояльность и антивоенную позицию отсутствовали. Но среди высшей бюрократии доминирующей стала мысль, что увольнение может стать поводом для репрессий в отношении не только тебя, но и других: запретят выезд из страны, навредят близким или друзьям, отберут собственность и деньги, смешают с грязью в СМИ, обнулят все прошлые достижения. Даже мысль об уходе с должности считалась преступной, а сам поступок рассматривался как предательство.

«Да что тут говорить, это же cosa nostra. Каждый уход болезненно очень воспринимается. Никого не отпускают, потому что это демонстрирует распад системы и сплоченных рядов».

Бюрократы в целом осознавали себя заложниками сложившейся системы и, несмотря на моральные тяготы и ощущение ловушки, находили даже определенные плюсы в своем положении: «Пока ты в обойме и при должности, сохраняются все привилегии, а уровень жизни в Москве в целом довоенный».

Система, построенная на страхе и неформальных взаимоотношениях друг с другом, с коллегами, с Кремлем оказалась привычным и даже в определенном смысле комфортным пространством, выход за пределы которого был практически немыслимым.

В российской системе власти роли носят интерперсональный характер[196] — то есть формируются не абстрактно, а в результате устойчивых отношений между конкретными людьми. Эти роли и сама их организация необходимы для функционирования политико-административной системы: без них невозможно выстроить иерархию, обеспечить согласование решений и поддерживать управляемость. Однако такая структура оказывает и психологический эффект на участников. У бюрократов и госменеджеров служебная роль тесно переплетается с личными связями, ожиданиями начальства и нормами поведения внутри узкого круга. В результате соблюдение «роли» становится не только профессиональной обязанностью, но и способом сохранения статуса, доверия и принадлежности к системе.

Карьера и самоуважение чиновников сильно зависят от того, как к ним относятся окружающие. Это объясняет, почему даже желанная свобода после ухода со службы воспринимается негативно — ведь она означает потерю привычного положения среди элиты. Нобилей пугала потеря статуса, выпадение из тусовки влиятельных и уважаемых людей. Уход из системы без выхода на новую должность для них стал равносилен социальному самоубийству.

«Спустя десять дней после указа об освобождении от должности замолкает телефон, и всё. Будто ты остался на станции, а поезд уехал дальше. Довольно грустно», — рассказывал один из бывших министров, не получивших назначения после ухода с госдолжности. Другой собеседник формулировал это так: «Может быть, там, на воле, ты будешь лучше есть, но вся твоя внутренняя система ценностей базируется на том, что ты в системе, в тусовке. Оставить ее — все равно что еврея изгоняют из общины».

Чиновники и управленцы на уровне топ минус один-два, то есть заместители генеральных директоров и министров, а также директора департаментов во многом поладили с войной, потому что их руководители оставались на местах и демонстрировали уверенность. Пример начальства вдохновлял: если шеф не уходит, последние дни еще не настали. А в системе было принято демонстрировать лояльность если не Кремлю, то текущему руководству.

«Он (министр) не побежал, и я не побегу», — говорил один замминистра, который спустя полтора года после начала войны все же покинул госслужбу.

«Нельзя бросать начальницу, особенно в такой ответственный момент, — признавался центробанкир. — Она в буквальном смысле спасает страну и от санкций, и от политики Кремля. Ее нельзя оставлять наедине с этим вызовом».

Бюрократы любили повторять истории о том, что Анатолий Чубайс, топ-менеджеры Аэрофлота, авиакомпании «Победа» и другие руководители фактически бросили свои команды на произвол судьбы и растерзание ФСБ. Стратегия «спасайся сам» рассматривалась как неправильная и некрасивая по отношению к подчиненным.

Сохранение позиций руководства, общая атмосфера страха в сочетании с повышенным