Соучастники. Почему российская элита выбрала войну - Александра Прокопенко

скрыть правду от населения необходимо, чтобы не вызвать панику и тем самым сохранить стабильность. Обойти процедуру при закупках полезно, чтобы быстрее добиться результата «в интересах государства или своей компании».

Внутригрупповые рационализации действительно могут полностью блокировать чувство вины. Для посторонних такие оправдания звучат как откровенно притворные и эгоистичные попытки узаконить сомнительное поведение, но для внутреннего потребления важна не их объективная истинность, а то, принимаются ли они группой.

На третьем этапе такое представление закрепляется как верное, потому что аналогичным образом видят ситуацию другие члены социальной группы федеральных госслужащих: лиц, принимающих решения. На этой стадии происходит и смена идентичности технократа.

Если поначалу он мог внутренне сомневаться и сопоставлять себя с «обычными людьми» вне учреждения, то теперь все больше отождествляет себя со своим кругом. Беккер отмечал, что продолжительное девиантное поведение нередко ведет к тому, что статус девианта становится основным, определяющим личность[192]. В том числе и поэтому процесс смены профессиональной карьеры становится для них таким мучительным.

Этот процесс называется полной ассимиляцией. Новая идентичность принята: все первоначальные сомнения подавлены или переосмыслены. Человек теперь полностью отождествляет себя с корпоративной субкультурой, в том числе с ее пороками. На этом этапе также происходит принятие языка новой субкультуры. Классический пример — язык советской бюрократии, где вместо «проблемы» говорили «имеются отдельные недостатки», вместо прямого отказа — «в просьбе отказать» и так далее. Этот язык служит одновременно и средством отчуждения от обычных норм речи (символического отделения чиновников от народа), и средством нормализации девиации (проблемы перестают звучать как проблемы). Его прямым наследником станет кремлевский некрояз — язык говорения о войне, взрывах, опасности и жертвах, сложившийся в России.

Так чиновник может на практике превратиться из перспективного идеалиста в циничного технократа, следующего лишь логике эффективности и слепо выполняющего указания начальства. Группа формирует для него сложную идеологию, объясняющую, почему его поведение оправданно и даже правильно, и в конечном счете он начинает требовать такого поведения от других. Технократ становится носителем групповой морали, через которую сам прошел. Он начинает яро защищать секретность, покрывать злоупотребления коллег, карать «слишком честных» подчиненных.

Внутри системы власти и принятия решений такой человек — не аутсайдер, а инсайдер девиантной культуры, достигший своего рода «успеха» в моральной карьере. С позиции широкой общественной морали он, разумеется, нарушитель, просто его собственное мировоззрение больше этого не признает.

Яркий пример таких людей — технократы, осудившие немногочисленных коллег, которые выбрали альтернативный сценарий, уволились и уехали из-за войны. После начала полномасштабного вторжения в Украину внутренние противоречия в системе обострились, и те, кто не выдержал напряжения и «вышел из игры», оказались, по сути, посторонними (аутсайдерами) по отношению к действующим механизмам принятия решений и самому правящему слою.

На этом этапе происходит разворот моральной идентичности: нормы, которые внутри системы воспринимались как естественные и допустимые, начинают казаться девиацией, злоупотреблением, злом. Человек вновь соотносит себя не с логикой группы, а с универсальными ценностями — даже если это требует нарушить лояльность по отношению к организации. Внутренне это почти всегда сопровождается болезненным столкновением: чувство справедливости вступает в конфликт с давлением групповой принадлежности.

Как показывают наблюдения, решиться на оппозицию системе чаще способны те, чья мотивация исходит из моральных установок — заботы о других, ощущения справедливости и недопустимости происходящего. Для них эти принципы перевешивают страх наказания или потребность быть «своим».

Напротив, те, для кого лояльность превыше всего, гораздо реже готовы «выносить сор из избы». Проще говоря, чтобы стать «честным аутсайдером» и выйти за пределы системы, универсальные моральные ценности технократа должны перевесить групповые.

Современные российские технократы — это не только выпускники РАНХиГС и молодые «Лидеры России» (так называется всероссийский конкурс управленцев, придуманный в администрации президента, его финалисты и победители часто начинают успешную государственную карьеру). В 2010-х многие выходцы из бизнеса и консалтинга шли работать на государство с искренним желанием принести пользу людям. Переходя на госслужбу, они понимали, что их ждут различные компромиссы. Но каждый такой компромисс воспринимался как необходимость, чтобы продолжить карьеру, сохранить положение внутри сообщества, приносить пользу — то есть оставаться эффективным.

Привычка быть эффективными во многом объясняет нежелание большой части технократов увольняться и публично заявлять о несогласии с войной. «Платя налоги, мы все так или иначе поддерживаем государственную политику. Тут выбор: либо уезжать, либо продолжать делать свою работу, — рассуждал один из них. — Более интересной работы для экономиста, чем пост, который я занимаю сейчас, я не вижу. Мы находимся в эпицентре грандиозной структурной трансформации экономики»[193].

Потребность в эффективности имеет и другую сторону — она мешает технократам по-настоящему сплачиваться вокруг лидера. Поэтому ситуация с одобрением военной операции в Украине летом 2022 года напоминала скорее навязанный консенсус[194]: война не расколола элиту, но и не объединила ее вокруг Путина и его идей. Правящий слой воспринимал «специальную военную операцию» не в категориях морали, а через призму управляемости и результатов — и здесь все выглядело слабо. «Дуболомы криворукие, могли бы поаккуратнее, поберечь мирняк, смотреть, куда палят, время бомбежек выбирать»[195], «Дурак Дед, что нас в это ввязал. На что рассчитывал, непонятно. Но теперь-то что делать?»

Никто из моих собеседников не поддерживал вторжение в Украину. Но никто и не решился открыто об этом заявить: «Это ничего не изменит и никому не поможет. Да и страшно — вдруг посадят».

Финальный этап моральной карьеры потому и парадоксален, что может привести к противоположным исходам. С одной стороны — полная ассимиляция: человек достигает точки, где девиация стала нормой, а внутренний конфликт растворился под давлением среды. Мораль трансформирована, система принята. С другой стороны — если удается вырваться, уволиться, дистанцироваться, итогом становится аутсайдерство: возвращение к универсальным нормам и личной этике, но за счет утраты социальной встроенности, привычных ролей и «своих» — группы, частью которой являлся долгое время. Каждый случай индивидуален. Ни одна стадия не гарантирует следующую — на траекторию влияют как внешние обстоятельства, так и личная рефлексия. Структура давит, но выбор остается.

Рациональные заложники

После начала войны возвращение к универсальным нормам и этике оказалось почти невозможным, в том числе из-за того, что увольняться с госслужбы стало опасно. Высшие государственные чиновники и госменеджеры относились к такой возможности без иллюзий. Уже в марте пошли разговоры о том, что всех, кто уволится, запишут в предатели, а «век предателя недолог». Оперативно прикомандированные сотрудники Федеральной службы безопасности в госструктурах и компаниях рекомендовали присмотреться к недовольным, но не отпускать. По системе прошел сигнал максимально сохранять людей и