Соучастники. Почему российская элита выбрала войну - Александра Прокопенко

в сфере лингвистики. Слово «война» фактически исчезло даже из приватных разговоров. Навязываемый Кремлем термин «спецоперация» тоже не прижился. Правящий слой чаще всего употреблял выражения «эти события», «после 24», «после февраля». Самоцензура, с одной стороны, говорила о том, что люди опасаются репрессий и обвинений в «распространении фейков»; с другой — об адаптации. Оказалось, что если исключить из новостного фона боевые действия, убитых и раненых, миллионы мигрантов с украинской и российской сторон, то можно поддерживать иллюзию обычной жизни в неспокойном мире.

Такое использование эвфемизмов социальные антропологи называют «некроязом» — мертвым языком, который не должен вызывать сильных эмоций. Это тип языка, которым разговаривают администрация президента, чиновники из политической элиты, представители власти, силовых структур, журналисты, обязанные писать им в официальных государственных СМИ. И это язык, который мертвый в двух смыслах, объясняет[210] антрополог Александра Архипова: «Во-первых, они пишут фразы, которые не должны вызывать никаких специальных эмоций, то есть Мария Ивановна, которая слушает сообщения РИА “Новости”, ни в коем случае не должна слышать опасных слов, которые ее триггерят. Она слышит не слово “взрыв”, а слышит слово “хлопок”. То есть те слова, которые не вызывают никаких эмоций, ведь эмоции убивают. А во-вторых, это язык говорения о смерти».

К некроязу относится как официальный термин «специальная военная операция», так и распространенные «эти события». Разделение на своих и чужих происходило, в том числе, по использованию этих слов.

Кроме того, язык способствует возведению стены из когнитивных заблуждений: «нас там (за пределами России) все ненавидят»; «меня или моих близких посадят за инакомыслие»; «мы никогда не узнаем, что на самом деле происходило 24 февраля на границе» и тому подобных. Эти заблуждения ускоряют адаптацию к новым условиям, вживанию в контекст.

В итоге спустя полгода после начала полномасштабного вторжения в Украину консолидации элит вокруг Путина так и не произошло ни на высоком, ни на низовом уровне. Желание добиться практических результатов помешало технократам и нобилям объединиться вокруг лидера. С этой позиции решение начать военную операцию оказалось неудачным, так как поставленные цели не были достигнуты быстро и эффективно.

Но принятие новой реальности постепенно наступало на всех этажах вертикали. Чиновники и госменеджеры стали впадать в свойственный русскому человеку фатализм: «Я вот тут вот беженцам помогаю, деньги даю. Но воевать все равно надо, нет у нас другого выхода теперь. Даже если Путина не будет, даже если Навальный президентом станет — никуда эта ситуация не денется».

К осени правящий слой окончательно свыкся с мыслью, что война — это надолго. Привыкли и к связанной с этим неопределенности: поняли, что, вероятно, даже самому Путину неизвестно, сколько еще продлится война.

Стало отчетливо ясно, что, пока Путин у власти, никаких позитивных изменений не предвидится. Главное, чтобы не стало хуже, полагали нобили.

Перспективы санкций все еще пугали, но уже значительно меньше. По крайней мере, все понимали, что западные страны не планируют прекращать их вводить, а российские власти, напротив, прилагают усилия, чтобы своих граждан от них скрывать. Компаниям разрешили не публиковать отчетность, данные о составах советов директоров и правлений; отредактировать всю публичную информацию, если она может привести к риску ограничений. Корпоративная прозрачность, которую в России пытались построить с 2010-х годов, окончательно накрылась западными санкциями и мерами противодействия им.

Уровень жизни как будто бы прекратил ухудшаться. Некоторые товары, исчезнувшие в начале войны, вернулись на полки, а такая подсанкционная продукция, как европейские вина и «тяжелый люкс» — верхняя одежда, обувь, сумки и ювелирные изделия известных брендов, — никуда и не пропадали. Московские элитные бутики перешли на работу под клиента: вместо вечеринок с шампанским примерки за закрытыми дверьми и с пожарного входа, пока на центральной двери висит замок. Баеры разослали клиентам подробные опросники. Вооруженные новыми данными от размеров белья до цветов и типов ткани, которые подойдут состоятельным клиентам, они скупали коллекции в Милане и Париже, а затем привозили их через Казахстан в Россию.

«Конечно, стало дороже, но не ходить же в обносках?!» — риторически вопрошала ведущая государственного телеканала.

Возможности ездить за границу, в том числе в Европу, сохранялись у большинства за исключением тех, кто оказался под персональными санкциями, и высокопоставленных чиновников, которым выезд за границу нужно согласовывать с руководством и ФСБ. Стало сложнее логистически и непросто с визами, но к трудностям тоже относились философски. К тому же в 2022 году у нобилей сохранялись свежие воспоминания о жестких ограничениях времен пандемии: всего два года назад ездить куда-либо вообще не было возможности. А затем изобрели «прививочные туры» — поездки в страны, где прививали иностранцев одобренными на Западе вакцинами, чтобы получить возможность въезжать в ЕС и США.

Изоляция от последствий нападения на Украину по механике схожа с коронавирусной. Оба случая представляли собой стрессовую ситуацию для экономики и системы управления, включающую сложности с передвижениями и рационализируемые ограничения свободы. Технократы уже знали, как вести себя в подобных случаях.

В сентябре 2022 года наиболее рациональным и социально одобряемым поведением чиновников и госменеджеров стало продолжение адаптации регулирования и бизнеса под новые условия. Внешне все выглядело как обычно. Более того, президентский фонд «Росконгресс» с помпой провел во Владивостоке очередной экономический форум.

Дьявол, как всегда, скрывался в деталях: госбанк «Сбер», обладающий крупнейшей филиальной сетью в России, обещал перевести свои банкоматы на Linux; обсуждавшиеся на различных площадках инвестиции касались исключительно импортозамещения и расширения транспортных коридоров на Восток.

Правящий слой научился абстрагироваться от военных новостей. Украинская армия перешла в результативное контрнаступление, российские военные ушли из-под Харькова, но это нобилей не пугало. Это выглядело логичным: ведь Украине помогает весь мир, а российская армия оказалась второй в мире только на бумаге и в роликах Минобороны.

Значительно больше разговоров, чем отступление Вооруженных сил России, среди исполнительной власти вызывала поездка[211] Путина на саммит ШОС[212], где он заранее приходил на встречи с лидерами Турции, Кыргызстана, Азербайджана и Индии. Проведшие множество часов в ожидании Путина нобили не без злорадства пересылали друг другу видео переминающегося с ноги на ногу Путина, ожидавшего турецкого президента Реджепа Тайипа Эрдогана. Поездка породила множество разговоров о том, что «царь сдал» и влияние российского президента тает, однако дальше перешептываний дело не пошло.

Мобилизация

Сложившуюся иллюзию нормальности сломала мобилизация, которую Владимир Путин объявил утром 21 сентября. Это выступление произвело эффект разорвавшейся бомбы. По шоковому воздействию это событие, пожалуй, можно поставить на второе место после самого начала войны, а в некоторых аспектах и на