Соучастники. Почему российская элита выбрала войну - Александра Прокопенко

Примечательно, что буквально неделей ранее Кремль отрицал[213] необходимость мобилизации. Но 21 сентября российский парламент одобрил законопроект, ужесточающий наказание за ряд воинских преступлений, включая дезертирство, порчу военного имущества и неподчинение в период мобилизации или в боевой обстановке. Сам указ Путина о мобилизации вышел на следующий день.

Эти шаги представляют собой хрестоматийный пример того, как в Кремле принимают и реализуют серьезнейшие политические решения. К мобилизации оказался не готов никто: ни армия в лице Минобороны и многочисленных военных комиссариатов, ни федеральные и региональные власти, ни бизнес. Все делалось буквально с колес, «шилось на живую нитку».

Подписанный Путиным 21 сентября указ о мобилизации был максимально расплывчатым и, по сути, отдавал на откуп министерству обороны все мобилизационные вопросы. В своем обращении к нации Путин так и сказал, что согласился с предложениями военных, поэтому и на них вся ответственность. Кроме того, в документе оказались скрыты важнейшие данные: так, седьмую статью, в которой, предположительно, называлось требуемое для мобилизации количество людей, засекретили.

Такого хаоса российская система управления не припомнит. Полиция и военные хватали людей на улицах и тащили в военкоматы, на предприятия пришли распоряжения срочно сдать всех военнообязанных мужчин. Повестки получили лица, не подлежащие призыву: пенсионеры, студенты, люди с инвалидностью. А уж про военный опыт даже не заикались, мели всех подряд.

В различных городах России прошли протесты. В Москве и Санкт-Петербурге сотни людей вышли на улицы, выражая несогласие с решением властей. Полиция жестко разгоняла демонстрации, задерживая участников. По данным правозащитной организации «ОВД-Инфо», только 21 сентября были задержаны более 1400 человек. В некоторых случаях задержанным прямо в отделениях полиции вручали повестки в военкомат.

Российские чиновники и законодатели продолжали утверждать[214], что принятый законопроект вовсе не означает неминуемость мобилизации. Это стало очевидным признаком того, что Кремль принял решение без предварительных разъяснений для тех, кто непосредственно отвечает за реализацию законодательства. Закон провели сверху вниз — без обсуждения и без четкого понимания на местах, как именно он должен работать. Разрядить обстановку властям не удалось даже спешной организацией культурно-массовых мероприятий. Так, бюджетников согнали на Манежную площадь в Москве на концерт в поддержку аннексии «ЛНР» и «ДНР». Люди с кислым видом слушали песни Чичериной, хвалу Путину и на камеры радовались мобилизации, хотя присутствующие мужчины не торопились записываться в ряды военнослужащих.

Хаос затронул даже аппарат правительства, где, как оказалось, стол военного учета что-то не так документально оформил и какие-то документы до военных не донес. В итоге чиновникам пришли повестки.

Первые формализованные инструкции от министерства обороны о том, как бюджетный сектор и бизнес должны вести учет военнообязанных, появились только спустя полтора месяца, в ноябре. До них подобный учет велся кое-как или не велся вовсе за полным отсутствием необходимости: последнюю мобилизацию объявляли в 1941 году в Советском Cоюзе.

Чтобы объяснить необходимость мобилизации, Кремлю пришлось перепридумать собственный нарратив о войне. Если в феврале 2022 года речь шла о специальной военной операции — хирургической процедуре по освобождению земли от «украинских нацистов», которую проводили исключительно силами профессиональной армии, — то мобилизация требовала совсем иных обоснований. Теперь они звучали так: во-первых, НАТО угрожает России, и, во-вторых, Россия может столкнуться с ядерной атакой[215].

Фактически мобилизация придала происходящему новое онтологическое основание. Из «СВО» война превратилась в священную борьбу за выживание российского государства или даже шире — «российской цивилизации», как ее понимали кремлевские идеологи. В новом нарративе Россия держала оборону от Запада, который через Украину пытался «стереть с лица земли русскую нацию».

Обсуждать адекватность новых тезисов с президентом желающих не нашлось, но изменение нарратива не встретило понимания среди правящего слоя. Для нобилей это все еще была война Путина, которая зашла слишком далеко, но раз уж ввязались, то хорошо бы не проиграть. Кроме того, они считали логичным, что для возможной победы требуются дополнительные человеческие ресурсы. Однако массовая (хоть Кремль и называл ее упорно «частичной») мобилизация и связанный с ней хаос стали еще одним напоминанием для технократов, что отсидеться в стороне не получится: прямо или косвенно, война должна коснуться всех.

«Даже если ты штампуешь оружие и ремонтируешь танки, то все равно будешь унижаться перед Минобороны, выпрашивая бронь для айтишников. Откуда им, дуболомам, знать про АСУшки [автоматизированные системы управления предприятием] и CRMки [системы управления взаимоотношений с клиентами]». «У нас гребли всех, до кого могли дотянуться. Просто пришла пачка повесток по старому списочному составу сотрудников предприятия».

Нобилей беспокоили и общественные настроения. Напуганные работники и их семьи осаждали отделы кадров в поисках информации и попытках добыть себе бронь. Как обычно бывает в ситуациях, когда никто ничего не знает, любая информация обрастала странными деталями и трансформировалась до неузнаваемости.

«Жена одного сотрудника влетела к кадровикам и чуть не поколотила там людей, потому что якобы ее мужа с рабочей группой инвалидности мобилизовывали. Люди, конечно, его (Путина) никогда не простят. Такие общественные раны не заживают», — говорил госбизнесмен. Разумеется, никаких рекомендаций и методичек о том, как успокаивать людей и разъяснять им текущий момент, из администрации президента не прислали. Это по умолчанию не считалось кремлевской проблемой.

Еще одним поводом для тревоги стал финансовый вопрос. «Объявлена мобилизация, а денег на нее в бюджете, естественно, не запланировано»: их не было ни в федеральном, ни в региональных, ни в корпоративных бюджетах.

В принципе, такая ситуация для бюрократов и госбизнеса не была в новинку. Еще во времена пандемии Владимир Путин взял за привычку объявлять о «нерабочих днях с сохранением заработной платы», не особо советуясь с экономическим блоком правительства и крупнейшими работодателями. «Президент может неожиданно заявить. Жест широкой души, так сказать. А потом начинается лихорадочный поиск [денег на его выполнение] — откуда их выдернуть», — жаловался журналисту «Медузы» высокопоставленный чиновник[216].

Перечить президенту все равно никто не собирался: даже в случае самых неожиданных решений главы государства у бюрократов к 2022 году выработалась устойчивая привычка молчать. Некоторые не делали этого из карьерных соображений — зачем спорить, если можно потом замотать исполнение. Многие боялись: «уже после посадки Улюкаева все стало понятно».

В новом сеттинге повторялась история двухлетней давности с выходными днями. Отсутствие внятных документов и критериев мобилизации заставили и чиновников, и бизнес спешно формировать механизмы взаимодействия «власть — бизнес» по аналогии с теми, которые существовали в пандемию. Прежде всего речь шла о скорости коммуникации. На смену межведомственной переписке пришли оперативные чаты для обмена