Соучастники. Почему российская элита выбрала войну - Александра Прокопенко

лица: пропагандисты и депутаты Госдумы. 1 октября Андрей Гурулев, генерал-лейтенант в отставке и депутат Государственной думы от «Единой России», выразил свое возмущение тем, что полтора миллиона комплектов формы для военнослужащих словно растворились в воздухе[247]. Через два дня Маргарита Симоньян публично отчитала армейское командование, призвав его не позорить российский гимн. Она заявила, что, если ответственные за руководство военной операцией не справляются, они должны быть заменены[248].

Технократы и представители бизнеса опасались публично высказываться, но раздражение отсутствием перспектив прорывалось в частных беседах. «Проигрывать он не умеет. Признавать, что проигрывает, — тем более». «Они вообще воевать умеют? Или только на парадах колоннами ездить и на танковом биатлоне горючку жечь?»

К осени 2022 года война прочно въелась в социальную ткань, несмотря на попытки отстраниться от нее. Словно слон в комнате, она присутствовала в повседневности технократов и бизнеса. Беспокойство возникало вокруг двух вопросов: как выиграть войну и потребуется ли для этого ядерная эскалация.

Но и теперь правящий слой, включая телевизионных обозревателей и законодателей, не ставил под сомнение решение Путина вступить в войну. В многочисленных телевизионных ток-шоу они нападали на то, как приказ был выполнен «ненадежными» подчиненными президента. В Кремле пребывали в уверенности, что война должна быть выиграна, а Путин не может подвергаться критике. Соответственно, там казалось, что самое время строить нарратив в популярной логике «царь хороший, бояре плохие». При этом информация[249] о недовольстве элит стала просачиваться в западную прессу, что совсем не радовало Кремль.

Пораженческий дискурс, связанный с отступлением российских войск в Харьковской, Донецкой и Херсонской областях, очередные санкции со стороны Запада и отсутствие внятного образа будущего погружали правящий слой все в больший и больший пессимизм. В Кремле уже давно не хотели ничего слышать о трудностях, помощи извне ждать не приходилось. Запад вел переговоры об эмбарго на российскую нефть[250], что, конечно, подогревало цены в моменте и наполняло бюджет нефтедолларами, но грозило просадкой экспортных доходов, когда эмбарго будет введено.

На горизонте замаячил призрак поражения.

В неопределенности жили и в пандемию, однако тогда имелось ощущение, что по мере нормализации ситуации мир начнет возвращаться к привычным форматам взаимодействия. В случае с войной с Украиной все понимали, что мир-то, может, когда-нибудь к ним и вернется, но уже без России.

Иллюзий, связанных с особыми отношениями с Китаем и другими странами так называемого глобального Юга, осенью 2022 года не существовало. Наоборот, возникало впечатление, что Россия утратила лидерство в отношениях и превращается в младшего брата не только для КНР, но и, например, для Турции.

Атака на Крымский мост 8 октября, которую осуществила СБУ с помощью грузовика со взрывчаткой, добавила тревоги: стало еще очевиднее, что Кремль плохо контролирует ситуацию на украинских территориях. Тогда обрушилось около 250 метров шоссейного полотна, сгорело семь цистерн грузового поезда. Погибли пять человек, движение по мосту было полностью остановлено[251].

А в начале ноября российские войска покинули аннексированный Херсон: с правого на левый берег Днепра вывезли технику и группировку в почти 30 тысяч человек.

Слухи о готовящейся сдаче Херсона обсуждались в телеграм-каналах российских сторонников войны к тому времени несколько недель, но официально власти объявили об этом 9 ноября. Сделано это было следующим образом: по российскому телевидению показали видео отчета командующего объединенной группировкой войск в Украине Сергея Суровикина министру обороны Сергею Шойгу. Суровикин, которого называли «генерал Армагеддон» из-за жесткого и бескомпромиссного применения силы во время командования группировкой войск в Сирии, предложил занять оборону по левому берегу Днепра и заявил, что держать группировку войск на правом берегу бесперспективно. Шойгу согласился.

Политические хардлайнеры вроде депутата Гурулева, телеведущих Симоньян и Соловьева по отмашке из Кремля рассуждали о тактике и даже хвалили военных: мол, не стали жертвовать личным составом. Z-сегмент телеграм-каналов, напротив, вовсю обсуждал отступление и провалы военных; особенно это подогревалось в медиийных сетках, подконтрольных Евгению Пригожину, — тот факт, что Кремль им не запрещал, играл на руку «повару Путина», наращивавшему таким образом общественный вес.

Технократы и госменеджеры нервно посмеивались: военные опять предсказуемо сели в лужу. Значимого сентимента от потери территории, которую российская пропаганда называла «освобожденной» или «исторической», они не испытывали. Херсон никогда не был частью России, и нобили совершенно не понимали, почему он должен таковым считаться. Тем более что правящий слой знал, каким образом на референдумах достигли необходимого результата.

Другое дело, что уход из Херсона еще больше повышал неопределенность в части планов Путина: будет ли он бросать все силы на отвоевывание территории назад? Какие для этого потребуются ресурсы? Последуют ли кадровые выводы, и если да, то какие карьерные перспективы могут открыться?

Тем временем высокопоставленные чиновники потихоньку начали переодеваться в хаки. Губернаторы, включая мэра Москвы Сергея Собянина[252], стали активнее ездить на оккупированные территории. А премьер-министр Михаил Мишустин, который доселе старался даже не произносить слово «спецоперация», возглавил координационный совет по обеспечению вооруженных сил. Крайне быстро смирившись с назначением, он под камеры налаживал снабжение поставок различной продукции в вооруженные силы и буквально вручную переводил гражданскую часть экономики на военные рельсы.

Все больше предприятий из отраслей легкой промышленности, логистики, фармацевтики, пищевой промышленности подключались к поставкам на фронт. То, что военные не могли наладить в первый год войны, гражданские технократы отладили в течение одного квартала. Но это не приносило определенности ни в части возможной победы, ни в части возможного поражения.

Стратегии адаптации

В условиях полнейшего отсутствия образа будущего и полной неопределенности настоящего, санкционного давления и рисков репрессий крупный бизнес стал вырабатывать различные стратегии адаптации разной степени успешности. Причем основным пунктом стали именно санкции, обида на которые становилась все сильнее, и общее отношение Запада к российским предпринимателям.

В этом вопросе у правящего слоя сложился полный консенсус. Ограничения они по-прежнему называли «незаконными» и «несправедливыми», а сам санкционный механизм непрозрачным: «Непонятно, как выходить». «Моим юристам американцы не отвечают месяцами, граждане США из-за санкций не могут иметь со мной дел, никакого варианта амнистии не предусмотрено».

Однако надежды многих на то, что санкции получится снять в индивидуальном порядке, не умирали, особенно после неожиданного исключения из санкционных списков бывшего губернатора Севастополя Дмитрия Овсянникова и певца Григория Лепса в феврале 2023 года. Спустя почти год после начала войны в Украине в суд ЕС поступило больше 60 исков от граждан и компаний России и Белоруссии, связанных с санкциями[253]. Судились член ближнего круга Путина Геннадий Тимченко и миллиардер Григорий Березкин (осенью 2023 года