Соучастники. Почему российская элита выбрала войну - Александра Прокопенко

К 2022 году сформировалась устойчивая практика: Путин принимал решение, минимально советуясь с окружением, а дальше вся система бросалась его выполнять, стараясь минимизировать ущерб имиджу президента. Так вышло и с мобилизацией. «Каждые 48 часов происходит какая-то херня, никто толком ничего не понимает. До исполнителей все доводится в последний момент», — описывал рабочий процесс один из участников событий[234].

Кроме прочего, нобилей тревожило и бегство специалистов. Война России против Украины привела к самой массовой миграционной волне за последние 30 лет и пятой по счету в российской истории. Два главных пика этой волны пришлись на февраль-март (начало полномасштабного вторжения) и собственно мобилизацию. По самым консервативным оценкам, Россию безвозвратно покинули 650 тысяч человек[235]. Уехало значительно больше, но десятки тысяч по разным причинам вернулись домой.

По отношению к рабочей силе кажется, что 650 тысяч небольшое число — всего 0,85 %. Однако уехавшие — это, как правило, молодые люди с высшим образованием и активной жизненной позицией. Они работали в сферах интеллектуального труда: собственный бизнес, информационные технологии, наука и анализ данных, культура и искусство.

В коммерческом секторе руководители проектов и целые команды срывались с мест и уезжали без предупреждения. На требование члена правления госбанка вернуться руководитель цифрового направления послал его к черту и предложил отправить его трудовую книжку в военкомат[236].

Даже в государственном секторе опустели офисы. Наплевав на необходимость согласовывать выезды за границу, молодые люди разъехались в Казахстан, Армению, Турцию — всюду, куда можно было быстро улететь. Госслужба опомнилась достаточно быстро: уехавших под страхом увольнения заставили вернуться. Кроме того, чиновники быстрее всех договорились о бронировании.

Новые эмигранты стали для Кремля серьезной головной болью. Во-первых, очереди на КПП «Верхний Ларс» подрывали нарратив о сплочении и единстве нации. Во-вторых, из-за сильных горизонтальных связей они быстро объединялись в сообщества и противодействовали пропаганде.

Но, несмотря на утечку мозгов, Кремль воздержался от мер по ограничению выезда вроде введения выездных виз, видимо, считая, что аналогичные действия СССР и ГДР во времена социализма принесли больше вреда, чем пользы. В немалой степени в Кремле также рассчитывали, что, в отличие от «третьей волны» эмиграции времен холодной войны, Запад вовсе не готов гостеприимно раскрывать двери для волны пятой.

Мобилизация подстегнула «интерес» россиян к войне. По подсчетам «Левада-центра»[237], 29 сентября внимание к событиям в Украине проявили 66 % респондентов (максимальное значение за все время войны). Наряду с этим выросла текущая обеспокоенность событиями в Украине (56 %). Число тех, кто считает, что необходимо впервые провести мирные переговоры, превысило число тех, кто считает, что военные действия должны продолжаться. Опрос также показал резкий рост негативных настроений: 47 % респондентов заявили, что испытывают «тревогу, страх, ужас», 23 % — шок, 13 % — гнев и 11 % — подавленность и оцепенение. Лишь 23 % опрошенных испытали «гордость за Россию», и всего 6 % почувствовали воодушевление.

Вместе с ростом тревоги социологи подметили и повышение общественного недовольства действиями властей. Однако оно было недостаточно сильным, чтобы побудить людей, преодолевая страх перед репрессивной машиной, выйти массово протестовать. Спустя месяц уровень одобрения работы Путина и властей вернулся к «нормальным» значениям.

О том, что мобилизация якобы закончилась, элиты узнали так же внезапно, как и о ее начале: Шойгу доложил Путину, что власти мобилизовали необходимые 300 тысяч человек, больше пока не требуется[238].

Мобилизация вводилась формальным документом — указом президента, после подписания которого появилось множество связанных с ним нормативных актов. Указ об окончании мобилизации не подписан до сих пор.

Часть 6. Все против всех

Волеизъявление под прицелом

Поспешная и донельзя напугавшая и элиты, и обычных людей мобилизация сформировала явный запрос на хоть какой-то образ будущего от Кремля. Вместо этого вслед за Путиным Сергей Кириенко и его политические менеджеры транслировали новый нарратив: это уже не специальная военная операция в Украине, а борьба и финальная схватка со всем западными миром. Война стала преподноситься как событие «общей судьбы», кульминацией которого должен стать триумф «”русской цивилизации” (или как Путин ее видит). И, возможно, новая Ялта либо почетное место за геополитическим столом».

Только вот что это значит на практике, оставалось неясным. Для того, кто привык мыслить в терминах прибылей и убытков, путинские мечты о геополитическом Камелоте звучали максимально неконкретно и, скорее, приводили к мысли, что «начальник сам не знает последствий того, во что ввязался».

Тем более что параллельно с мобилизацией Кремль затеял референдумы о присоединении к России в оккупированных Донецкой, Луганской, Херсонской и Запорожской областях Украины. При этом далеко не все территории, где формально проходило голосование, контролировались российскими войсками. Даже спустя несколько лет полностью занять их не удалось. Однако такие мелочи не казались Путину препятствием.

Подготовки к референдумам толком не проводилось. Региональным властям и избирательным комиссиям требовалось сымитировать выборную процедуру и показывать убедительную картинку, которую можно было бы транслировать по федеральным телеканалам. Координировала процесс Федеральная служба безопасности и лично руководитель Управления по внутренней политике (УВП) Администрации президента Андрей Ярин. Несмотря на то что технически управление относилось к сфере ответственности Сергея Кириенко, Ярин не был его человеком: он считается ставленником ФСБ[239]. Назначить «своего» Кириенко не удалось — ФСБ была против. Впрочем, он придумал, что сделать с влиятельным, но не подконтрольным ему подчиненным. Замглавы администрации передал часть полномочий управления внутренней политики другому департаменту — управлению по делам Госсовета, которым руководит лояльный Александр Харичев[240].

Подготовку к референдумам вела команда Харичева, но в итоге от непосредственно голосования ее во многом отстранили. Из-за контрнаступления Украины референдумы проводились в спешке, а сам процесс плотно контролировали силовики. Гражданские слишком увлекаются «карнавалами и фестивалями», а здесь нужен был гарантированный результат.

Референдумы превратились в очередную специальную операцию, так как задача заключалась не в том, чтобы зафиксировать реальное волеизъявление людей, а в том, чтобы обеспечить необходимые результаты. В ход пошло опробованное во времена коронавируса многодневное голосование. Голосовать жители могли на избирательных участках, которые оборудовали не только в учреждениях, но и буквально «на пеньках». Существенная часть населения аннексированных территорий — пожилые люди, поэтому особой популярностью пользовалось надомное голосование. Представитель избиркома с опечатанной урной в сопровождении людей в масках, форме и с оружием ходил по квартирам, собирая голоса. Разумеется, при таком антураже становилось практически невозможно проголосовать против.

На момент проведения «референдумов» Россия контролировала 99 % Луганской области, 58 % Донецкой области, 72 % Запорожской области и 91 % Херсонской области. Около трети