Соучастники. Почему российская элита выбрала войну - Александра Прокопенко

и субординации — то, что Вебер называл «impersonal order» (безличностный порядок) организации. Эти формальные требования создают у новичка «служебную» идентичность исполнительного и лояльного агента.

Соответственно, столкнувшись на службе с неформальными практиками, неофиты не отвергают их с ходу и, по мере получения опыта взаимодействия, стараются рационализировать их. Например, они убеждают себя, что люди практикуют куда более ужасные вещи, чем его социальная группа. «Мы так делаем, потому что мы так всегда делали, и важнейшее из искусств — это научиться делать так, как было всегда. Мы не задаем вопрос, почему мы так делаем, для кого, зачем. Он неприличный! В конце концов, мы никого не убиваем, не пытаем, не лишаем жизни или свободы», — объясняет сотрудник аппарата правительства.

Опытные коллеги и начальники становятся для новичка своего рода «агентами социализации». Они демонстрируют образцы поведения: как отвечать шаблонными фразами, как обходить острые вопросы, как относиться к начальству, как выполнять поручения или, наоборот, затягивать их выполнение. И, наконец, самое главное: как научиться понимать, чего на самом деле хочет начальство. Если начальство хвалит и не сердится, значит, подчиненный молодец, даже если формальные критерии, например число закрытых поручений, говорят об обратном.

Социально одобряемые качества внутри системы могут расходиться с общечеловеческими: здесь часто ценятся хитрость, умение держать язык за зубами, безусловная лояльность руководству. Новичку подают эти качества как положительные («выделяется как перспективный, преданный делу сотрудник», говорят в коллективе), хотя вне организации подобное поведение скорее оценивается негативно и говорит о наличии у человека «двойного дна» и других отрицательных черт.

Любые сомнения новичка быстро нейтрализуются. Если он выражает идеализм или излишне прям, это списывается на наивность и неопытность и корректируется. Коллеги могут дружески пожурить, пояснить: «Забудь, как тебя учили в университете — здесь другие правила». Так включается механизм группового давления: стремясь стать «своим», новичок начинает подстраиваться под окружающих.

Постепенно человек перестает испытывать дискомфорт от практик, которые раньше казались ему неправильными. Например, молодой чиновник, поступая на работу, мог искренне стремиться к служению народу. По прошествии времени, набравшись опыта, он уже равнодушно отправляет просителей по инстанциям или отклоняет жалобы по формальным основаниям, не испытывая угрызений совести.

В этом случае уже можно говорить о том, что новичок становится вполне «своим» среди опытных технократов, усвоив их жаргон, манеры, отношение к внешним людям. Его первоначальные индивидуальные нормы сменяются на групповые, однако бюрократ на данном этапе еще может внутренне разделять две морали — служебную и общую.

Избыточная рефлексия в этой системе — скорее минус: она мешает сосредоточиться на результате. Эффективность и лояльность — главные слагаемые успеха. «Слава (Владислав Сурков) был чудовищно крутой, проектируя архитектуру ЛНР и ДНР в 2014 году. Четко, без сантиментов, все работало — как просили, так и сделал», — говорил зимой 2022 года один директор департамента в экономическом министерстве. При этом перевод жителей Донецкой и Луганской областей из украинских систем здравоохранения и социального обеспечения в серую зону схем самопровозглашенных республик он назвал «издержками».

Вторая ступень моральной карьеры: участвовать в неформальных практиках лишь частично, находя это уместным строго в определенное время и месте. «В ожидании совещания у премьера мы как-то обсуждали строительство дороги, и через какой геморрой придется пройти, чтоб аккуратно изъять землю под стройку. Поначалу такие обсуждения мне казались диковатыми, но потом привык. Это же просто работа. И потом, мы же не для себя стараемся, а для людей», — вспоминал заместитель одного из министров.

На второй ступени моральные представления бюрократа расширяются, пока он у себя в офисе, на совещании в министерстве, в командировке. На работе он мыслит в логике системы, где действуют особые правила и критерии. В повседневной жизни он по-прежнему может ориентироваться на общепринятые нормы, но граница между двумя мирами начинает размываться. Поскольку бюрократ уже стал частью сообщества, для него работа перестает ассоциироваться исключительно с конкретными рабочими локациями — Кремлем, Старой площадью, Краснопресненской набережной или госрезиденциями. Она проникает в личное пространство и повседневные роли.

Место проведения досуга руководителя становится важной площадкой для обсуждения различных служебных вопросов в неформальном кругу. «Со мной чуть жена не развелась. И так все время на работе, а после или на выходных еще на стадион приходилось ездить. Вообще плевать, кто играет, но мы договорились с Максимом в перерыве поговорить». Максим — это занимавший тогда пост министра экономического развития Максим Орешкин, болельщик футбольного клуба ЦСКА. Служебные вопросы частично обсуждались в ВИП-ложе стадиона в перерыве футбольного матча.

Это не уникальная для России практика. Правила выживания и успеха в российской системе предполагают, в том числе, умение подстроиться под вкусы начальства и коллег. Это может касаться пристрастий в еде (тогда придется разделять любовь к национальной кухне), способов проведения досуга (баня, охота, рыбалка, спортивные мероприятия), музыкальных коллективов и литературы. «Как-то незаметно в машине появились диски Лепса и разный блатняк. Начальник, когда выпивал, любил петь в караоке». В такой среде демонстративное совпадение вкусов — еще один вид неформальной лояльности.

Со временем такая мимикрия перестает ощущаться как игра и превращается в часть нормы. И именно здесь наступает критический момент: технократ либо делает следующий шаг — вступает в новую фазу моральной карьеры, откуда трудно вернуться, либо пытается сопротивляться, рискуя остаться чужим в системе.

Рационализируя собственное поведение, технократ может использовать различные популярные стратегии. Среди них уже ставшая классической ссылка на долг и правила («отказ от ответственности)»: «Я просто выполняю приказ / следую инструкциям». Таким образом человек снимает с себя личную ответственность, перекладывая ее на систему, — дескать, таков закон или распоряжение начальства, и у него нет выбора.

Здесь же и минимизация вреда («denial of injury»): «Никто не пострадает» или «Мы же не делаем ничего прямо незаконного». Чиновник убеждает себя, что его действия безобидны. Сокрытие информации оправдывается тем, что «людям меньше знать — крепче спать», а затягивание решения «никому особо не вредит».

Еще один прием — обесценивание заявителя («denial of victim»): «Да они сами виноваты». Технократ представляет противоположную сторону как «не заслуживающую» лучшего отношения, и тогда манипулировать ее запросами уже не кажется аморальным.

Осуждение осуждающих («condemnation of condemners»): «Они не на моем месте и вообще не понимают, что говорят». Любые внешние обвинения в свой адрес либо в адрес системы парируются указанием на некомпетентность или злой умысел самих критиков.

Апелляция к высшим целям («appeal to higher loyalties»): «Ради общего блага». Это, пожалуй, одно из самых сильных оправданий — убеждение, что нарушение обычных норм нужно для достижения более важной цели, а соответственно цель оправдывает средства. Например,