Деньги- господа - Лев Фёдорович Стржижовский

в элегантной, вздернутой на эсэсовский манер фуражке, преуспевающий и молодой. «Всегда новые лица... Профессия, которая сводит вас ежедневно со многими людьми», — утверждает он. «Возможно, именно в полиции вам предоставляются особые шансы?»— спрашивает другой, более пожилой, но не менее самоуверенный полицейский. «Вербуйтесь, вступайте, достаточно лишь открытки с Вашим адресом».

Мне пришла дерзкая мысль: а не попытаться ли мне побывать в полицейской школе имени Курта Зеверинга, которая так настойчиво зазывала граждан? Какие такие «особые шансы» они им предоставляют? Я не стану рассказывать, как это удалось осуществить. У журналистов тоже есть свои секреты. Скажу лишь, что был не только первым журналистом, но и вообще первым советским гражданином, побывавшим (по своему желанию) в гостях у западногерманских полицейских.

...Четвертушка бумаги, отнюдь не рассчитанная на обычное словоизлияние. Несколько непривычный стиль — не поймешь, то ли приглашают, то ли приказывают явиться. Будем считать, что приглашают: «Вам разрешено посещение школы. Предлагается время 9.00. К назначенному времени прошу Вас прибыть в главную канцелярию». Подпись: Геберт. Чувствуется, это уже не газетная реклама. Люди заняты серьезным делом, попробуй не прибудь. Поэтому без пяти девять с моим товарищем, как и я, студентом Института публицистики, стоим у огромных, забранных решеткой ворот. Приглашение служит пропуском. Часовой улыбается, вызывает подчаска. Нас ведут по длинным коридорам в приемную, оттуда в кабинет. Из-за стола поднимается господин Г. Геберт, оберрат (чин, соответствующий нашему полковничьему), заместитель директора школы.

Вспоминая сейчас нашу беседу, думаю, что господин Геберт вполне мог бы сам сниматься для полицейской рекламы. Военная выправка в сочетании с великолепной пластикой движений. Хорошо поставленный негромкий голос с уверенными интонациями. Манеры хлебосольного хозяина, любителя пива и радостной жизни. Мы провели вместе несколько часов, и, откровенно говоря, он вызвал у меня восхищение. За чашкой кофе остроумный, радушный хозяин, словно у себя дома — особняк, два авто, сад, — а не в полицейском кабинете, излагал свои взгляды.

— Русские? Я сам и, насколько мне известно, мои друзья относимся к ним хорошо. У нас русские вызывают симпатию своей революцией. Конечно, так, как они жили, жить было нельзя. Все это есть в программах школы: абсолютная монархия, французская революция, царская Россия, русская революция. Мы мыслим достаточно широко, чтобы понять, как необходима была России революция. Новый строй, новое государство всегда вызывают симпатии прогрессивных людей. По традиции полицейские чиновники — люди социал-демократических взглядов, но примерно одна треть придерживается более левых убеждений. Среди полицейских есть люди, настроенные даже... прокоммунистически. Да, я сам читал Ленина и Маркса. Кое-что из их трудов есть у меня дома...

«Стоп, — произношу я мысленно, — конец преамбулы». И он действительно останавливается. Я уже привык к такому началу. Многие немцы, с которыми я разговаривал в ФРГ, или участвовали в Сопротивлении или имели друзей коммунистов. Это вам говорят в первые же минуты знакомства, одновременно вручая визитную карточку. Зато я не встретил ни одного, который попытался бы вспомнить, что он убил или повесил кого-нибудь. Господин Геберт — не исключение.

— В школе нас не интересуют настроения воспитанников. Собственные взгляды могут пригодиться им только дома: там занимайтесь словесной эквилибристикой сколько угодно. Первая заповедь полицейского гласит: как человек ты можешь исповедовать любые мысли, как чиновник при исполнении своих обязанностей ты обязан молчать. Политика — не наше дело. Мы стоим на почве закона и этому стараемся научить своих воспитанников. Они должны здраво мыслить, правильно оценивать события в рамках закона. Мы предлагаем им различные источники, сталкиваем противоположные точки зрения. Тут для нас незаменимы те люди, о которых я уже говорил: преподаватели с различными взглядами. Работая с воспитанниками, они излагают все «про» и «контра». Так лучше усваивается суть нашей демократической конституции. Наш девиз— древняя поговорка: «Суров закон, но закон».

Чтобы еще раз подтвердить свою мысль о «независимости» полиции от политики, он ссылается на то, что профсоюз, в который входят полицейские, выступал против «чрезвычайных законов». Профсоюз настаивал, чтобы в случае войны полицейские не использовались как регулярное войско, а сохраняли свои «гражданские обязанности». Для них это чревато тяжелыми последствиями в случае, например, плена. Полицейские считают себя гражданскими людьми на государственной службе и всячески подчеркивают, что у полиции и бундесвера разные обязанности, задачи, права. В конце концов соответствующее исправление было внесено. Не правда ли, лишнее доказательство того, что полиция хочет лишь верно, а главное законно служить государству?

И, наконец, последнее.

— С годами становится труднее служить. Когда-то я начинал в этой самой школе. Все было куда доброжелательнее: отношение населения, реакция газет, то, что называют теперь общественным мнением. Сегодня полицейскому нелегко работать, и не только работать, но и жить. Люди избегают носить форму. Все словно сговорились против нас. Сплошь и рядом во время уличных беспорядков страдает столько же полицейских, сколько и студентов. Но газеты сообщают лишь о студентах, а о нас забывают...

Я молча слушаю господина Геберта, вежливо киваю ему, а сам думаю: что если бы привести полковника к присяге — говорить правду, всю правду, только правду... Как бы выглядела тогда наша беседа?

Верит ли он сам в «независимость» полиции от политики? В ее «надклассовость»? Ведь эти понятия давно стали мертвыми словами, как и породившие их когда-то «свобода», «равенство», «братство». Полицейского бюргер видит только в анфас, выдаваемый за целое, играющий на самом деле сугубо декоративную роль. Трудно даже представить, что делается ради создания в представлении народа образа «демократического», «народного» полицейского. Легенда о нем исходит прежде всего из необходимости и вытекающей отсюда законности существования полицейских войск. И эта необходимость, конечно, толкуется в полном соответствии со стремлением выдать буржуазное государство за народное, а его законы и мораль — за общечеловеческие, надклассовые. Каждая земля имеет свои отряды, свою строгую иерархию подчинения полиции штатским властям. («Помните, у Монтескье? — напомнил мне полковник. — Та же идея рассредоточивания власти. У нас никому не дано злоупотреблять своим положением».)

Утвердив полицейского на почве закона, легенда (разумеется, за государственные деньги) широко рекламирует его как человека. Постепенно население привыкает к «другу» и «советчику», обаятельному образу «человека на перекрестке», всегда готовому прийти на помощь.

Вахмейстер предстает в глазах бюргера этаким стражем порядка, вознесенным над толпой и страстями, над политическими партиями и земными схватками. Для него существует только закон. Чтобы избежать той непопулярности, которой обладают в глазах широких масс бундесвер и военная служба, функции полиции и войск резко разграничены.