Социализм и капитализм в России - Рой Александрович Медведев

Джеффри Сакс называл стратегические требования, которые Международный валютный фонд предъявлял России, «структурным корректированием». Он писал: «В стране сформировалась очень нездоровая структура экономики. Огромное количество людей работает на экономически нежизнеспособных предприятиях и живет в экономически бесперспективных районах. В будущем должны произойти колоссальные изменения в существующих видах трудовой деятельности, если России суждено преодолеть кризис»[350].

Но как и каким образом можно в России ликвидировать множество «нежизнеспособных» предприятий в «бесперспективных» районах, построить «жизнеспособные» предприятия в «перспективных» местах и переселить туда население?

Российские реформаторы решили действовать быстро и радикально путем «шоковой терапии». Они отказались от государственного регулирования цен и от планирования, ликвидировали почти все отраслевые министерства и во много раз сократили государственные заказы или задания. Экономика начала разрушаться, но это не вызывало беспокойства ни у правительства, ни у президента. «Реформа Гайдара, – писал Ельцин в своих “Записках”, – обеспечила макроэкономический сдвиг, а именно: разрушение старой экономики. Дико болезненный, без хирургического блеска, а напротив, с каким-то ржавым скрежетом, когда с мясом выдираются куски отработавших деталей, механизмов, – но слом произошел. Наверное, по-другому было просто нельзя. Кроме сталинской промышленности, сталинской экономики, адаптированной под сегодняшний день, практически не существовало никакой другой. А она генетически диктовала именно такой слом – через колено. Как она создавалась, так и была разрушена»[351]. Эти «размышления» Ельцина трудно комментировать.

Как писал доктор экономических наук Ю. Ольсевич, «Христос исцелял, “нимало не повредив”. Нынешние же российские реформаторы, похоже, похваляются разрушением больной российской экономики. Вместо того чтобы изгнать из нее дух бюрократической корысти и косности, вдохнуть живую душу предприимчивости и конкурентности, они не нашли ничего лучшего, чем ломать “через колено”. При этой ломке уничтожаются средоточия национального гения – наукоемкие отрасли, а бесовский дух бюрократического гнета и стяжательства процветает как никогда»[352].

В истории России уже имелся пример полного уничтожения почти всего прежнего промышленного потенциала страны – в 1918–1921 годах, то есть во время Гражданской войны. Однако политика НЭПа удивительно быстро подняла из руин и промышленность, и транспорт, и сельское хозяйство. Общий промышленный потенциал России был тогда еще невелик. Но главная причина успеха НЭПа заключалась в том, что в стране были еще миллионы людей – «хозяйчиков», – которые сохранили не только желание, но и способность работать в условиях рынка и частной собственности. У десятков миллионов советских рабочих, служащих и колхозников этого желания и этих способностей уже не имелось. Об этом можно было сожалеть, но это реальность, с которой нельзя не считаться. Именно это обстоятельство не позволило реформаторам-«шокотерапевтам» довести разрушение российской экономики до конца, ибо это означало бы разрушение основ национальной жизни всего населения Российской Федерации. Другой экономики, других домов и городов у нас просто не было. Не столько активное, сколько пассивное сопротивление народа затормозило, а затем почти остановило проведение в стране «шоковой терапии». Страх перед социальным взрывом вынудил новых обитателей Кремля не разрушать до конца все созданное в годы советской власти «через колено». Однако «шоковую терапию» не сменила пока еще никакая другая ясная и последовательная экономическая политика. Так и не преодолев «сопротивление материала», наши реформаторы начали действовать хаотично и неумело, стремясь в первую очередь удержаться у власти. Тот же Ельцин был вынужден с некоторым сожалением признать, что «Россия сопротивлялась их экспериментам, поскольку в России очень сложно что-либо сделать, но еще сложнее в ней что-либо развалить»[353].

Радикальные реформы идут в России уже шесть лет. Изменения, конечно, есть, но их не следует преувеличивать, особенно изменения к лучшему. В стране и сегодня работают прежние автомобильные и тракторные заводы-гиганты, металлургические комбинаты, корабельные верфи, шахты и разрезы, урановые рудники и железорудные обогатительные фабрики, нефтяные промыслы и нефтехимические комбинаты, газопроводы и атомные электростанции, целлюлозно-бумажные предприятия и ликеро-водочные заводы. Однако все эти предприятия работали в 1996 году гораздо хуже, чем они работали в 1986-м или в 1976 году. Гораздо хуже ведутся дела и на земельных угодьях бывших колхозов и совхозов, превращенных ныне в акционерные компании или разделенных между мелкими и средними фермерами. Исключения, конечно, есть, но они очень редки.

Экономический обозреватель газеты «Moscow Times»[354] Ирина Ясина писала в конце 1996 года: «Ни для кого из тех, кто вблизи наблюдает ход российской экономической реформы, не секрет, что до сих пор единственные сдвиги происходили в денежно-кредитной области. Когда мы переходим к структурной политике, то в России нечем похвастаться. Производство мало изменилось с социалистических времен, а если быть откровенным, то не изменилось вовсе. Предприятия с высокими объемами экспорта, гордость страны в начале индустриальной эпохи, остались такими же. Но, самое главное, так и не начал действовать естественный отбор»[355]. Естественный отбор, как известно, означает гибель всех особей, не сумевших приспособиться к изменившимся условиям среды. В то время как часть реформаторов-«демократов» с надеждой ждет массовой гибели промышленных гигантов индустриальной эпохи, Отделение экономики Российской академии наук предлагает совершенно иную, чем правительство, программу действий на ближайшую и отдаленную перспективу. «Сегодня в экономике, – поясняет академик-секретарь этого отделения Дмитрий Львов, – образовался огромный потенциал дееспособных, но простаивающих производственных мощностей. По занятости он составляет почти четверть, а по основным фондам – 40 процентов располагаемого объема. В результате низкой загрузки мощностей и неадекватной реакции производства на рыночные сигналы избыточные затраты реального сектора экономики в 1996 году составили 15 процентов ВВП, или 40 процентов чистой прибыли. Это огромные потери. Но одновременно их можно рассматривать и в качестве ресурса подъема экономики. Эффект “реанимации” производственных мощностей может составить за период 1998–2000 гг. 22–23 процента прироста продукции отраслей обрабатывающей промышленности (в среднем 7 процентов за год), а по промышленности в целом с учетом позитивного влияния данного эффекта на добывающие отрасли – до 6 процентов в среднем в год. Нет нужды доказывать огромный социальный эффект загрузки простаивающих мощностей»[356].

Это может показаться странным, но в России в последние шесть лет не было спроектировано или построено ни одного крупного промышленного предприятия, которое могло бы выступить в качестве конкурента советским промышленным предприятиям 70—80-х годов. Кое-где оживилась работа лишь на замороженных в начале 90-х годов строительных площадках. Так, например, началась работа по строительству нескольких атомных электростанций, остановленному не только Чернобыльской катастрофой, но и распадом СССР. В этой отрасли все же в наибольшей степени сохранилась прежняя система руководства и планирования. В остальных отраслях появилось лишь очень большое число мелких и небольшое число средних предприятий, которые не делают погоды в экономике.

Наше пренебрежение созданными ранее производственными мощностями, научными учреждениями, а также громадными возможностями миллионной армии квалифицированных кадров и всей прежней хозяйственной инфраструктурой поражает многих западных экономистов. Профессор политэкономии Массачусетского института Алис