Социализм и капитализм в России - Рой Александрович Медведев

Амсден и профессор экономики Новой школы социальных исследований (США) Лэнс Тейлор писали в статье «Реалии экономического перехода на востоке Европы»: «Хотя низвержение старого строя в 1989 году в Восточной Европе и было квалифицировано как “революция”, на месте прежних режимов попытались создать нечто по мировым меркам уже устаревшее. Правда, переход был и уникален, и беспрецедентен. Нигде в мире капитализм не приходил на смену псевдосоциализму. Но вместо того чтобы сделать выбор в пользу новой экономической и политической системы с прицелом догнать самые богатые в мире страны, восточноевропейские общества начали поиск таких представлений, методов и моделей, которые совпадали бы с их собственной крайне избирательной исторической памятью, равно как и с мифологизированной историей развития капиталистических стран. Ни одной революции в мире не удавалось полностью примириться со своим прошлым. Однако лишь очень немногие революционные общества бросались в пучину истории столь безоглядно и расправлялись со своим прошлым столь расточительно и бездарно, как это сделали восточноевропейские страны. Безразличное отношение к разорению первоклассных фирм и развал исследовательских лабораторий и конструкторских бюро мирового уровня не только замедляют процесс подтягивания к богатейшим странам по величине доходов, но и отодвигают на годы достижение доперестроечных показателей. Самое же главное в том, что выбор капиталистической модели фасона XVIII века, представляющей собой крайне примитивную форму рыночной экономики, через пять лет продемонстрировал всю свою неспособность открыть путь к современному капиталистическому развитию»[357].

В своем анализе американские экономисты говорили о негативных последствиях ошибочной экономической политики 1990–1994 годов в таких странах, как Польша, Венгрия, Чехия и Болгария. Они прямо связывали политическую нестабильность начала 90-х годов в Восточной Европе с «недоиспользованием» здесь ранее созданного экономического потенциала. Но мы знаем сегодня, что большая часть стран Восточной Европы справилась с главными трудностями, изменив и свою экономическую политику, и свои политические режимы. Отход от крайностей радикального либерализма и осознание необходимости корректировки политики реформ произошли здесь в 1993–1994 годах в условиях гораздо менее глубокого кризиса, чем тот, который имеет место сегодня в России.

Вялотекущий процесс «стабилизации» экономики, при котором обещания скорого подъема повторяются уже не первый год и, конечно, не выполняются, невозможно изменить или повернуть без возвращения государства в экономику, то есть без усиления регулирующей роли государственных органов. «Нет и не может быть эффективной, базирующейся на современных научно-технических достижениях социально ориентированной рыночной экономики, – писал академик Леонид Абалкин, – без активной регулирующей роли государства. Таких примеров в мире нет. В то же время последствия ухода государства из сферы регулирования рыночных отношений всем хорошо известны. Пример России войдет во все учебники и хрестоматии начала XXI века как яркая иллюстрация того, к чему приводит вытеснение государства из сферы экономики»[358]. Даже в нынешних сверхлиберальных Соединенных Штатах, где нет «дотационных» штатов и нет необходимости массированных трансфертов для их поддержки, государство реально распределяет не менее 20 процентов ВВП. В сегодняшней России, где рушатся отрасли, инфраструктура и регионы, где врачи, учителя и офицеры не получают вовремя свою нищенскую заработную плату, федеральные власти контролируют не более 10–12 процентов ВВП[359]. Так жить дальше нельзя, и это начинают понимать наиболее дальновидные региональные лидеры. Как известно, Республика Татарстан, добившись максимальной самостоятельности, не отступила от линии государственного регулирования в экономике, хотя в адрес Минтимера Шаймиева и раздавалось множество обвинений в «консерватизме». С 1996 года в республике на 2–3 процента ежегодно растет производство промышленной продукции. Пенсионеры здесь вовремя получают свои пенсии, а рабочие и служащие – зарплату[360]. Общеизвестные экономические успехи Москвы в первую очередь объясняются грамотной экономической политикой московской мэрии и мэра Юрия Лужкова, который давно уже отказался следовать рекомендациям Гайдара, Чубайса и Международного валютного фонда. Московское правительство достаточно уверенно контролирует и регулирует экономику столицы. Однако усилий одних лишь региональных лидеров для ликвидации затянувшегося кризиса недостаточно. Одной из особенностей отечественной промышленности, которая создавалась в течение семидесяти лет на основе общегосударственного плана, является то, что эта «единая фабрика» не имела почти никакого отношения к административным границам субъектов Союза ССР, то есть краев, областей и республик. Одномоментная отмена государственного планирования оборвала поэтому почти все приводные ремни, которые крутили нашу экономическую машину. Восстановить утраченные рычаги может только федеральный центр. Но именно здесь не чувствуется пока никакой решимости изменить порочный социально-экономический курс. Неудивительно, что «Экономическая газета», которую я выше цитировал, озаглавила свой обзор западных оценок российской и восточноевропейской экономики весьма выразительно: «России предстоит поменять образованных дураков на здравый смысл».

2. Наследие холодной войны и роль военно-промышленного комплекса

В силу исторических, политических и идеологических причин главной отраслью народного хозяйства СССР в 50—80-е годы являлось производство военной и космической техники, а также обслуживание всех других нужд армии и флота: создание громадной системы инженерных сооружений и дорог, десятков секретных или «закрытых» городов, систем связи и складов, разведка и контрразведка, военная подготовка студентов и школьников старших классов. Точных оценок доли ВПК в валовом национальном продукте и в бюджетных расходах не существует, так как расходы на военные нужды или военную помощь союзным странам маскировались часто в самых различных статьях бюджета. Прямые военные расходы страны составляли не более 20–25 процентов годового бюджета, однако все прямые и косвенные расходы на армию и военную промышленность, на космос и на военную помощь союзникам, на научные исследования, на органы разведки и систему государственной безопасности составляли не менее 50 процентов государственного бюджета. В интересах военных ведомств строились железные дороги и аэродромы, секретные космодромы и подземные заводы. Огромные комплексы военных предприятий создавались и в ближнем Подмосковье, и на берегах Байкала. На ВПК работала и большая часть научных учреждений Академии наук. Разросшийся до гигантских масштабов военно-промышленный комплекс тормозил развитие мирных отраслей экономики. Многие из поверхностных западных наблюдателей, обнаружив, что советская промышленность не в состоянии производить хорошие пишущие машинки или надежные магнитофоны, полагали, что столь же плохим могло быть и качество советских танков, военных вертолетов или межконтинентальных ракет. Но это мнение не разделяли серьезные зарубежные экономисты и военные эксперты. Некоторые из советских военных систем и связанных с ними технологий превосходили все западные аналоги.

Работая около двадцати лет в сфере трудового и производственного обучения школьников, я знакомился со многими предприятиями разных отраслей народного хозяйства во всех регионах страны. Различия в уровне техники, технологии и организации производства были разительными и для неспециалиста. Наиболее низкий уровень производства (и, соответственно, уровня жизни) приходилось наблюдать в сельском хозяйстве, которое еще с 20-х годов являлось донором для всех других отраслей советской экономики. Перекачивание материальных и интеллектуальных ресурсов из деревни в город, о котором еще в дискуссиях 20-х годов говорилось как