Операция «Дракула» - Александр Григорьевич Домовец

– Пытали?

– Ну да. Он с ними всю жизнь то дружил, то враждовал. И замок им случалось захватывать, и самого князя…

Тернистый путь вниз наконец закончился. Подземелье оказалось глубоким. Одолев несколько десятков ступеней, спустились мы никак не меньше, чем на семь-восемь метров. Подземный зал был пуст, если не считать массивных колонн, подпиравших каменные своды. Пол был земляной, в мелких буграх, под ноги попадались камешки.

– Периметр подземелья примерно соответствует периметру замка, – вещал смотритель. Голос его гулко отдавался под каменными сводами. В тусклом свете лампы Попеску выглядел жутковато, глаза и рот казались ввалившимися. – Здесь до восемнадцатого века содержались пленники румынских князей, владевших замком. Многие узники, не дождавшись освобождения, здесь же и умирали.

Весёленькое место. Я уж молчу, что от каменных стен несло леденящим холодом… Вытащив фонарик, я направил сильный луч направо, потом налево. По обеим сторонам просторного подземного зала тянулись ржавые железные двери, скрывавшие входы в какие-то помещения.

– Что там, – камеры?

– Не только. Есть и пыточные комнаты.

– Заперты?

– А зачем? Здесь уже два века никого нет. Разве что крысы.

Словно в подтверждение где-то сбоку в темноте раздался отчётливый шорох. Веселина невольно ойкнула и прижалась к моему плечу. Женщина – она и есть женщина. Чуть что, ищет мужской поддержки. Хотя и мне стало как-то неуютно.

– Должно быть, и привидения водятся? – спросил Орлов небрежно.

– Не встречал, – сказал Колобок извиняющимся тоном.

– А вон там что?

Я ткнул лучом фонарика в дальний угол. Там виднелось некое подобие выгородки.

– А, это… Клеть для хранения припасов. Тут же ещё и погреб.

По моей просьбе Попеску открыл несколько камер по обеим сторонам подземелья. Двери раскрывались трудно, со рвущим душу скрежетом. Камеры были совершенно пусты, лишь из почерневших стен торчали большие ржавые кольца. («К ним крепились цепи, на которых держали узников», – пояснил смотритель.) Пыточная тоже оказалось пустой и отличалась от камер лишь большими размерами и грубо сложенным камином.

– Я когда-то хотел устроить здесь музей пыточного дела, – сообщил Колобок задумчиво. – Представляете, какие могут быть экспонаты! Клещи, колодки, дыба, «испанский сапог», кожаная воронка для пытки водой. А в стороне на «испанском осле» сидит манекен, – обнажённая женщина со связанными руками. Непременно молодая и красивая, – добавил он. – Ещё можно было бы поставить гридирон…

– Что это? – спросил Нестеров с любопытством.

– Решётка для пытки огнём, – мрачно пояснил смотритель. – Вообще много чего хорошего можно было бы собрать и выставить. Кое-что у меня в запасниках уже есть. Туристы бы валом валили! Пощекотать нервы за свои денежки – милое дело. Да теперь не до этого. Вот, может быть, после войны…

С этими словами он вздохнул. Ай да Попеску, ай да энтузиаст пыточного дела! Его противоестественный интерес к мерзкой теме покоробил, – и не только меня. Веселина очень демонстративно отвернулась.

Выйдя из камеры, я принялся бродить по залу. Светил под ноги лампой и фонариком, изучал пол. Хождение на первый взгляд было бесцельным, однако я-то знал, что шляюсь в кромешной темноте с определённым смыслом. Посетила одна странная мысль, и почему бы не проверить её для очистки совести?

Ко мне присоединился Нестеров.

– Изучаете территорию? – спросил с интересом. – Ищете могилу Дракулы?

– Почти угадали, – откликнулся я. – А скажите мне, Владимир Георгиевич…

– Что, Вячеслав Евгеньевич?

– Если назовёте просто Славой, не обижусь. Не при подчинённых, естественно… Как, по-вашему, тут чем-то пахнет?

Нестеров старательно принюхался.

– Да вроде бы ничем особенным не пахнет, – сказал озадаченно. – Воздух, конечно, сырой, затхлый, но каких-то особенных запахов не чувствую.

– Вот и я не чувствую, – признался я. – А значит…

– Что «значит»?

– Мимо кассы, значит. Будем думать дальше.

Недоумение, с которым Нестеров уставился на меня, было заметно даже в темноте. Но объяснять, что к чему, я не стал. Говорить пока что было не о чем.

Подошли Веселина с Орловым и Попеску.

– А тут командир ищет захоронение Дракулы, – наябедничал Нестеров.

– Почти уже нашёл, – сообщил я замогильным тоном. – Вот чую, что гроб с вампиром где-то рядом… Домнуле Попеску, у вас тут осиновых кольев не завалялось?

Подземная тюрьма настраивала на кладбищенский лад, и шутка была пропорциональна обстановке. Веселина нервным жестом прижала руку к груди, словно восприняла разговор о Дракуле всерьёз. Не зря говорят, что цыгане – народ суеверный.

Попеску вздохнул.

– Нет тут никакой могилы вампира, – сказал он. – Я живу в замке много лет и ни разу никакой нечисти не видел. – Выдержал паузу. – Но Дракулу, если хотите, могу показать. Так сказать, лицом к лицу.

Окинул меня внимательным и чуть насмешливым взглядом.

– Ведите, – согласился я.

Заинтриговал Колобок.

2.

Лично я ничего дурного в лице князя Влада Третьего Цепеша не обнаружил. Хотя бесспорно лицо было незаурядным, – увидев, не забудешь.

Узкое, худое, с тонким хрящеватым носом, под которым раскинулись холёные – волосок к волоску – усы, скрывающие верхнюю губу. Над большими выпуклыми глазами карего цвета плавно изогнулись брови. Замечателен был взгляд, устремлённый куда-то в сторону, – меланхолический, с оттенком усталого любопытства. Решительный, гладко выбритый подбородок говорил о силе характера, чуть впалые щёки намекали на суровый нрав. Из-под красной атласной шапки, отороченной металлическими бляшками, на плечи падали длинные тёмные волосы.

Ну, здравствуй, Дракула… Вот ты какой.

Нестеров откашлялся.

– Прекрасный портрет, – сказал негромко. – Как живой… Да точно ли это князь Цепеш? Вроде бы его жестокость вошла в поговорку, а тут изображён какой-то благообразный человек с умным, задумчивым взглядом. Мыслитель, практически.

– Да, портрет замечательный, – согласился Попеску. – То есть это не сам портрет, конечно, а копия, но очень хорошая, тщательная. Оригинал хранится в королевском музее в Бухаресте. – Улыбнулся. – Изображён, безусловно, князь Влад Третий. Внешность обманчива, знаете ли. Его жестокость даже по меркам той эпохи была из ряда вон выходящей.

– Даже так?

– Ну, это-то общеизвестно. Со своими врагами князь расправлялся безжалостно, хотя и однообразно, – любил сажать на кол. Отсюда, кстати, его прозвище[4]. Зато пытал изобретательно, люто, собственными руками… впрочем, о пытках мы уже говорили.

– Садист? – поинтересовался Орлов.

Попеску поморщился.

– Я думаю, да, – сказал он. – Впрочем, применять современные оценки и термины к людям давно ушедших эпох было бы ошибкой. Что значит «садист»? Цепеш постоянно боролся за власть, за престол, наконец, за свою жизнь. В его борьбе внушающая страх жестокость была естественным и незаменимым инструментом. – Покрутил головой. – Хотя, надо признать, что инструментом этим он злоупотреблял.

– В каком смысле?

– Видите ли, ему нравилось быть жестоким. Чего стоит хотя бы его любимая шутка! Пообещал оставить в живых врага – и оставлял. Просто подреза́л ему сухожилия