Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков

Абу-Гамед, Тель-эль-Кебир – все слишком еще живые воспоминания. При Тель-эль-Кебире кладбище убитых английских воинов. Невдалеке разбросаны разоренные теперь бараки и глиняные землянки нестройных полчищ Араби-паши. Линия укреплений его тоже видна на большое протяжение. Они тянутся через песчаную степь, гладкую, как ладонь, ничтожные рвы, жалкие, наскоро набросанные валики. Ни малейшего бугорка не попадается на глаза ни вправо, ни влево. Где же, думаешь, эти прославленные английскими газетами, неприступные твердыни, сокрушенные британским геройством? Это скорее окоп какого-нибудь цыганского становища, чем серьезные военные сооружения; взять их приступом для регулярной армии европейского государства такой же вздор, как разогнать штыками с открытой площади толпу черни, вооружившейся палками.

Мы с искренним недоумением созерцали эту комическую иллюстрацию к недавним торжественным реляциям о военных подвигах Альбиона.

Впрочем, Араби-паша не оставил по себе в Египте особенно доброй памяти. Его обвиняют в легкомыслии и бездарности. В народе он совсем непопулярен. Репутация его была, очевидно, вздута и лопнула как мыльный пузырь.

Миновали Махсаму – «город Рамзеса», миновали Нефиш, откуда поворачивают на юг, к городу Суэцу, и железная дорога, и Сладкий канал. Вот уже вдали засверкало и дохнуло на нас давно желанною прохладою озеро Тимза. Вот мы, наконец, и в Измаилии. Дневной жар еще не схлынул вполне, но уже тут совсем другой воздух, совсем другой мир. После томительного переезда через унылое море горючих песков, зеленый оазис Измаилии, приютившийся, как корзина весенних цветов, на берегу канала, льющего прохладу, полного движения и жизни, производит радостное впечатление. Недавно еще тут было такое же непочатое царство песков, такое же безмолвие могилы, как и везде кругом. Но здесь свил свое временное гнездо знаменитый француз, совершавший свое мудреное дело, и уголок этот сразу переменился. Домик, где жил когда-то Лессепс[50], тонет в роскошном саду. Сады и цветники тут везде. С помощью плодотворящей воды Нила пустыня обратилась здесь в земной Эдем. Хорошенькие европейские домики маленького городка заманчиво выглядывают из своих зеленых корзин. Тут уже и торговля, и комфорт всякого рода, и тесное общение с Европой. Поток европейской торговли безостановочною волною протекает мимо этого берегового городка, едва только родившегося на свет Божий, и сулит ему впереди надежную будущность. Мы спустились пешком через тенистую аллею, к пристани города, отдохнули там в небольшом кафе, где можно найти вино и пиво и всякие прохладительные пития.

Могилы британских солдат, убитых во время сражения возле станции в Тель-эль-Кебире

Почти сейчас же отходил в Порт-Саид крошечный почтовый пароходик египетского правительства – «Розие Едур-Неппе» – единственный из всех кораблей мира, имеющий право ночного прохода через Суэцкий канал. Все остальные корабли и пароходы, застигнутые ночью в канале, обязаны стать на якорь у берега и ждать света. Иначе невозможно было бы избежать опасных столкновений при необыкновенной узости многих мест канала. За два места 1-го класса с нас взяли 47 франков без стола и притом без всяких билетов, прямо в руку, плата довольно высокая для короткого расстояния. Но так называемые droits, т. е. пошлины, взимаемые с каждого судна Суэцкой компанией, настолько ужасны, что пока нет возможности установить более дешевое сообщение. С русского парохода, отвозившего англичанам в Суаким наших серых волов, содрали, например, 9000 рублей (по нашему курсу) за одно только право прохода через канал, между тем как сам пароход взял всего за фрахт от Одессы до Суакима 18 000 рублей.

* * *

Маленький пароходик наш не дрогнет, прорезая волны этого маленького морского пролива, созданного руками человека. Только брызги его колес обдают нас приятным мелким душем. В Тимза, этом былом «озере Крокодилов», теперь отдыхают на приволье, вместо далеко ушедших отсюда кровожадных гадин, корабли и барки торговцев. Это просторное озеро собственно и составляет собою настоящую гавань Измаилии. Сам канал мне показался очень узким, много уже наших больших рек – Днепра, Дона, Волги. Он идет прямо, как стрела, и с обоих берегов осажден песчаными курганами, вовсе недвусмысленно надвинувшимися на него справа и слева. Пустыня словно знать не хочет о дерзком нарушении человеком ее вековечных прав и двигает по-прежнему по прихоти ветра горы своих сыпучих песков. Этот узенький, чуть приметный рубец, с такими усилиями прорезанный человеком на ее широком лоне, не останавливает и не пугает ее. Она с каждым днем все более и более заносит его своими песками, и если ей дать волю хотя бы на один только год, то, конечно, человек не увидел бы даже слабого следа от всего этого изумительного создания его гения и настойчивости. Опять на месте искусственно созданного пролива, кишащего теперь кораблями всего мира, воцарилась бы безмолвная мертвенность пустыни, и дряхлая Африка опять, как встарь, подала бы руку своей вековечной соседке – Азии – и слилась бы с нею грудь с грудью на знойном ложе песков.

Египетский солдат из Бишарина верхом на верблюде.

Фото братьев Гонза

Пески неудержимо ползут, летят, сыплются и с востока, и с запада, с пустынь Африки, и с пустынь Азии, навстречу друг другу, вдогонку друг за другом, заливая своими неисчислимыми сухими волнами жалкие струи узкого водного русла. С обоих берегов канал заносится и мелеет так быстро, что самые энергичные меры защиты не успевают отражать от него этого безостановочно напирающего врага. Вдоль всего канала мы встречали вытянутыми у берегов множество огромных землечерпательных машин, так называемых здесь dragues, которые тоже безостановочно, день и ночь, глотают со дна канала песчаную и илистую кашицу, что ежедневно затягивает его, и изрыгают ее потом бесконечными цепями кадушек, то и дело ныряющих и выныривающих из воды. Но, как ни работают эти громоздкие драги, как жадно ни пожирают они, песочный кисель все больше наплывает и густеет вокруг берегов, и для прохода кораблей остается только обозначенный плавучими бакенами узкий средний фарватер канала.

Песчаные холмы берега во многих местах обсажены кустарниками, огорожены плетнями, чтобы предохранить их от обвалов и осыпей, чтобы связать корнями растений зыбкую почву. Но все это как-то не прививается здесь, все и затевается робко, отрывочно, наполовину, словно сами те, кто задумывал эти меры борьбы, не верили в них. Всесилие необъятной пустыни, царящей тут везде кругом, кажется непобедимым; одно легкое всколыхание безбрежного океана песков – и все жалкие насаждения человека покрываются выше макушек. А тут еще помогают самые воды канала. То и дело они выгрызают куски берега и заливают сами себя песчаными