Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков

осыпями. Между водой и песком, между пустыней и морем, тут идет нескончаемая война. Вода обрушивает песок, разбивает защищающие его плотины – песок засыпает воду, затягивает ее мелями. Кто победит? Вот вопрос, в котором вся судьба великого предприятия. Оно кажется гениальным, грандиозным, новым чудом света своего рода, когда о нем думаешь, не видя его в глаза. Но, когда смотришь на него в его живой обстановке, в грозных объятьях удушающей его беспредельной пустыни, этот знаменитый канал, разделивший материки и соединивший океаны, кажется каким-то жалким рвом, осужденным на скорую погибель.

А все-таки приятно нестись на всех парусах по этой узкой водной дороге, прямой, как людная улица столицы, впивая радостною грудью ласково обдувающий вас северный ветер, который гонит к вам из Средиземного моря, навстречу волнам и кораблям Индийского океана свои гряды волн и свои станицы кораблей.

Большие корабли, острогрудые, с высокими, как крепости, железными корпусами, проплывают мимо вас, кажется, над самою головою вашею, окутывая вас своею тенью, будто стаи морских чудовищ, и из-под растянутых белых тентов их смотрят на вас сверху, как с высоты птичьего полета, загорелые, потные от жару, лица истых моряков, англичан, голландцев, итальянцев, с закинутыми на затылок шляпами, в белых, настежь расстегнутых рубахах. Они с равнодушным терпением отправляются жариться целые месяцы на тропическом солнце, в какой-нибудь Сингапур или Гонконг, развлекая себя только одними этими мимолетными встречами чужих кораблей.

Стоянка кочевников на Синайском полуострове. Фото середины XIX в.

В некоторых местах узкая лента канала расширяется в особые просторные бассейны, назначенные для пристанища кораблей, называемые здесь gares. В каждой такой gare, или станции, если хотите, – столбы для привязи кораблей, маленькая фактория с удобным причалом для судов и с громадным флагштоком для наблюдения и сигналов. Тут можно запастись углем и кое-какими нужнейшими припасами для плавания. Но наш пароходик не заходил никуда и несся себе безостановочно вперед, пыхтя и свистя своею машиною, фыркая и брызгая своими колесами.

Суэцкий канал – это Босфор своего рода; Босфор еще большего значения, чем подлинный, по важности своего положения, по своим политическим и торговым интересам. Зато пейзаж его уже слишком мало напоминает чудные берега Константинопольского пролива. В смысле красот природы это два противоположных полюса. Тот прихотливо извивается между своими крутыми живописными берегами, окаймленный городками, замками, виллами, садами и рощами, полный поэтических легенд древности и исторических воспоминаний, а этот прорезает прямою прозаическою стрелою, как рельс железной дороги, однообразную равнину песков, без зелени, без поселений человека, даже без одного выдающегося бугорка, лишенный всякого ореола поэзии, всяких теней прошлого, дитя вчерашнего дня, создание инженеров и банкиров, холодного расчета науки и биржи.

Справа нас долго провожает туманно-синий хребет далекой громадной горы, похожей на спину прилегшего к земле медведя. Это Синай, первый форпост Азии, передовой маяк древних христианских святынь среди разбившегося кругом беспредельного моря мусульманства.

На вечерней заре он казался особенно красив, проступив насквозь знойным розовым светом, залившим все горизонты, в котором, казалось, растопились, как в расплавленном докрасна серебре, даже безжизненные пески Аравии.

* * *

Великолепная звездная ночь упала на нас быстро и неожиданно, как всегда бывает на юге. Небо ушло гораздо выше, чем у нас, в наших сереньких горизонтах Севера, и засверкало такими частыми, такими яркими и жаркими звездами, каких мы никогда не видим у себя дома. Они рдеют и трепещут там, наверху, будто чьи-то страстные глаза, бесчисленные, кишащие друг над другом целыми безднами.

Публика наша разбрелась в каюты или отдыхает на палубе, и только мы молча наслаждаемся еще малознакомою нам чудною картиною ночи.

Пароходик бежит стремглав, будто живое разумное существо, без матросов, без капитана, словно сам отыскивая свою дорогу. Только из заднего уголка кормы зоркий глаз одинокого безмолвного кормчего пристально впивается в фосфорические туманы ночи, и его привычная рука чуть заметным поворотом колеса уверенно направляет этот прямой и твердый, как полет стрелы, бег нашего кораблика.

Эта африканская ночь на рубеже трех частей мира, откуда я одним взглядом окидывал провожавшие меня материки Азии и Африки и поджидавшее меня впереди европейское море, наполняла мою голову роем мыслей и мечтаний, мелькавших и путавшихся друг с другом, как звезды там, наверху.

Эта водная грань, разделившая два мира, была вместе с тем и поворотною гранью в моем путешествии. Я оставлял за собою дряхлое и мрачное язычество Египта и готовился теперь вступить в светлые области евангельских воспоминаний и поэтических легенд Библии. Старая цивилизация первобытного человечества с ее угрюмыми гигантскими памятниками, с ее культом могил, уходила позади меня во мрак ночи, и я теперь охвачен волною смелой жизненной цивилизации современной Европы, вечно движущейся куда-то вперед, вечно ищущей, борющейся, побеждающей. Я проношусь на крыльях пара в волны Эллады и Крита через те самые пески, по которым блуждали некогда сыны Иакова, где шагали верблюды амалекитянских купцов, увозивших проданного Иосифа. Я в области чудес иного рода, не уступающих чудесам древности. Моисей раздвинул жезлом волны моря и провел по дну его свой народ, а гений Лессепса раздвинул от века сросшиеся материки земли, разлучил Африку с Азией, и провел корабли целого мира через сердце пустыни, из таинственных далеких берегов Офира и Индии, к древним центрам эллинской и финикийской торговли. Новая цивилизация создала в этом канале памятник себе, вполне достойный ее христианских и гуманных задач. Вместо гранитных глыб, уходящих под облака, воздвигнутых ценою страданья и рабства многих тысяч, на костях этих тысяч, ради суетной славы одного, вместо всех этих мрачных памятников смерти, она оставляет по себе «чудо света» совсем другого рода, разносящее довольство по всем странам мира, дающее заработок тысячам людей, все посвященное жизни, а не смерти, широкому будущему целого человечества, а не прошлому одного лица.

Пароход наш то и дело пробегает мимо дремлющих на якорях пароходов и неуклюжих арабских «дагабий». Все они сдвинулись к берегам, оставив для свободного прохода узенький фарватер. Черная путаница их мачт и веревок с едва мерцающими, словно полусонными фонарями, подвешенными к реям, вырезается на звездном небе какою-то фантастическою гигантскою паутиною и опрокидывается целиком в темные омуты канала.

Громадные землечерпальные драги с множеством фонарей, которыми увешаны они со всех сторон и на всех высотах, со зловещими силуэтами своих снастей кажутся в этой темноте многоглазыми сказочными чудовищами, притаившимися в своем ночном логовище. Каждый раз, приближаясь к пустынной береговой стоянке, потонувшей во мраке, наш несущийся пароход испускает отчаянный свист, будто предсмертный вопль погибающего. Но «тара» не