Франкизм в Испании. Истребление несогласных - Пол Престон

бомбовым налетом и ужасными рассказами беженцев. Наступила долгая и напряженная ночь, после чего насилие сошло на нет[972]. Для этого потребовались совместные усилия подразделения Штурмовой гвардии и отряда социалистов, известного как «Моторизованная бригада», который был тесно связан с Прието. Члены «Моторизованной бригады» во главе с Энрике Пуэнте встретили ожесточенное сопротивление со стороны ополченцев-анархистов, причем часть из них, по словам Сандоваля, возглавлял Амор Нуньо[973].

Одним из тюремных служащих, обличенным в газете Claridad как сторонник правых, был Хуан Батиста, чей брат являлся фалангистом. В ноябре 1933 года Батиста поспособствовал побегу из тюрьмы миллионера-контрабандиста Хуана Марка и был известен тем, что помогал заключенным-фалангистам[974]. Теперь, опасаясь за жизни сокамерников и за свою собственную семью, он обратился за помощью к анархисту, который когда-то был его пленником, а теперь усердно боролся с беспорядочным насилием в зоне контроля республиканцев. Им оказался Мельчор Родригес Гарсия, сорокатрехлетний анархист из Севильи, ученик гуманиста доктора Педро Вальины, с которым он познакомился в тюрьме. Мельчор был тореадором до тех пор, пока его не забодали, а затем работал жестянщиком и краснодеревщиком. Его заслугой в дальнейшем стало то, что он спас тысячи жизней и помог остановить репрессии в республиканском тылу. Сначала Мельчор реквизировал дворец маркиза де Вианы в старой части города. Он сделал это по просьбе управляющего маркиза, который хотел спасти дворец, его многочисленные сокровища и персонал. Родригесу помогала группа друзей, которые, как он позже заявил следователям-франкистам, были аполитичны. Их называли «Вольные рабы» (Los Libertos). Позднее на суде Мельчора обвинили в том, что он использовал дворец де Вианы в качестве checa, в то время как на самом деле в нем укрывали многих правых, священнослужителей, офицеров и фалангистов. Действительно, за свою гуманитарную деятельность он получил прозвище Красный ангел. Ночью 22 августа, к ярости Сандоваля, с помощью Энрике Пуэнте Мельчору Родригесу удалось спасти Хуана Батисту и 15 членов его семьи, укрывавшихся в тюрьме. Впоследствии Батиста стал секретарем Мельчора Родригеса[975].

Республиканское правительство реагировало таким образом, что это резко контрастировало с официальным поощрением зверств в зоне контроля мятежников. Индалесио Прието посетил тюрьму и, потрясенный сценами в духе Данте Алигьери, о которых ему доложили, заявил: «Жестокость того, что здесь произошло, попросту означает, что мы проиграли войну»[976]. Поздно вечером 22 августа республиканские власти предприняли попытку остановить незаконное «правосудие». По предложению Видарте и при поддержке Прието правительство Хираля создало «специальные суды по борьбе с мятежами, подстрекательством к мятежу и преступлениями против безопасности государства», известные как народные трибуналы, под неохотным руководством исполняющего обязанности председателя Верховного суда Мариано Гомеса. Проявив удивительное мужество, к 9:00 23 августа Гомес организовал и запустил в тюрьме такой специальный суд. Власти надеялись, что новые трибуналы умерят революционные бесчинства, хотя в первые недели своего существования они имели лишь ограниченный эффект[977].

Вечером 22 августа двум репортерам газеты El Socialista, Фернандо Васкесу Оканье и Мануэлю Пастору, удалось проникнуть в тюрьму, и то, что они обнаружили, показалось им похожим на скотобойню. Один из внутренних дворов был завален трупами. Они вернулись в редакцию газеты, дрожа от негодования. На основе их рассказов редактор Хулиан Сугасагоития и его старшие сотрудники написали статью с резким осуждением, которая была опубликована на видном месте под заголовком «Неизбежный моральный позыв». Сугасагоития был полон решимости помочь правительству выйти из положения, в которое его поставили экстремисты, взявшие правосудие в свои руки, и написал: «Чтобы судить тех, кто совершил преступление, у нас есть закон. Пока он у нас есть, мы должны его уважать. С ним все законно, без него – ничто». В тот же день Izquierda Republicana также осудила насилие в тылу[978].

Среди наиболее потрясенных оказался президент Республики Мануэль Асанья. Утром 24 августа его шурин, драматург Сиприано Ривас Чериф, увидел, что он был в шоке и ужасе от того, что он назвал «ударом молота», и почти не мог говорить. «Они убили Мелькиадеса!» – сказал он и, помолчав, добавил: «Этого не может быть, этого не может быть! Меня тошнит от крови. Я выпил столько, сколько смог; она утопит нас всех». Он чувствовал «отчаяние», «ужас», «уныние», «стыд». «Оплакивая Республику», он думал об отставке[979]. Пережитое нашло отражение в том, что в своем произведении La velada en Benicarló Асанья заставил одного из своих героев услышать крики агонии политических заключенных, которых расстреливали ночью на кладбище[980].

Эта бойня стала лишь одной из многих человеческих трагедий, коснувшихся заключенных. Необычным был случай Рафаэля Саласара Алонсо. В связи с тем, что в 1934 году он занимал пост министра внутренних дел, Саласар Алонсо являлся заметной личностью. В начале войны он скрылся, опасаясь охоты на него со стороны различных группировок ополченцев. Сначала Саласар Алонсо находился в посольстве Португалии, но, когда поверенному в делах пришлось покинуть Мадрид, он укрылся в доме своего друга Камары. Группа ополченцев-коммунистов арестовала его шестнадцатилетнюю дочь Карменситу и жену Сесилию, с которой он находился в процессе развода, в надежде заставить их раскрыть его убежище. В обмен на их освобождение Сесилия назвала адрес Камары, однако, когда ополченцы добрались до места, Саласара Алонсо там уже не было. Он ненадолго спрятался в квартире бывшей любовницы, Ирене Мас, которая вместе с мужем и сыном укрылась во дворце де Вианы Мельчора Родригеса. Теперь, опасаясь, что Саласара арестуют, Ирене устроила так, чтобы его приютил один из ее соседей. Она навещала его каждый день. Ее возмущенный муж добился того, чтобы он сдался Мельчору Родригесу[981].

Три члена «Освобожденных рабов» Мельчора Родригеса арестовали Саласара Алонсо 31 августа 1936 года. В своем тюремном дневнике он вспоминал, что все трое, Мельчор Родригес и двое других, были «великолепными парнями, безупречными джентльменами, которые пребывали в полном ужасе от творившегося насилия». Он оставался во дворце де Вианы в течение трех дней, Мельчор Родригес хорошо кормил его и обращался с ним любезно. Анархисты, посланные Эдуардо Валем, допросили Саласара Алонсо. Они хотели узнать о двойных агентах, которых он, будучи министром внутренних дел в 1934 году, внедрил в FAI, и были не прочь его застрелить. Чтобы избежать дальнейших проблем, Мельчор Родригес, по предложению самого Саласара Алонсо, договорился через министра юстиции Мануэля Бласко Гарсона о его заключении под стражу. 2 сентября Мельчор доставил его в тюрьму «Модело», где он был передан Мануэлю Муньосу и председателю Верховного суда Мариано Гомесу[982].

После перевода в тюрьму «Модело» Саласару Алонсо разрешили свидания, хотя