Александр Невский и северные крестоносцы. Борьба за сферы влияния в Восточной Прибалтике XIII в. - Денис Григорьевич Хрусталёв

и до вокняжения Изяслава. Впоследствии Довмонт, изгнанный из Литвы Войшелком, первый свой ответный поход совершит именно на Герденя.

Канва событий действительно позволяет представить политическое положение полоцкого князя Константина в 1263–1264 гг., но, к сожалению, не проясняет его родственных связей. Если он зять Александра, то не был сыном Товтивила и тем более сыном или близким родственником Брячеслава.

Можно допустить, что христианское имя выдает в Константине православного. Соответственно, скорее всего, он не был литовцем, но относился к представителям полоцкой знати, возможно, действительно был дальним родственником прежней полоцкой династии. Его статус подчеркнут новгородской летописью: сразу после Дмитрия и до Ярослава. При том, что это все же местная версия. Ведь молодой Дмитрий лишь номинально был лидером войска, а реальными полномочиями вождя, скорее всего, располагал Ярослав. Некоторые поздние источники так и представляют дело:

«И поиде князь Ярославъ, и князь Дмитрий, и князь Костянтинъ зять Александровъ, и князь Полотцкий Товтовилъ, а съ нимъ Полочанъ и Литвы 500, а княжихъ полковъ и Новгородцкихъ бесчисленное множство»[488].

Для новгородского же летописца принципиально было выделить роль князя Дмитрия – это наследовали и родственные летописи [ЛА. С. 53; Рогож. С. 32]. Положение Ярослава там сознательно занижалось. Даже Константин – шурин – был назван раньше Ярослава. Такая иерархия основана, скорее всего, на приоритете родства: сначала родственники великого князя Александра (и Дмитрия), а потом все остальные. Позднейшие летописи исправляют положение: лидером похода назван Ярослав, а Константин указан на предпоследнем месте перед Товтивилом.

Действия Константина в 1262 г. выглядят находящимися в русле указаний Александра Невского и Миндовга, вступивших в войну в Ливонии. С формированием этого русско-литовского союза можно связать сам брак полоцкого княжича с суздальской принцессой. В свою очередь про Смоленск и Ростиславичей мы ничего определенного в эти годы сказать не можем, почему предпочтение в идентификации зятя Александра стоит отдать полоцкой версии.

Вероятно, Константину принадлежали некоторые земли в Восточной Латгалии, около будущего Даугавпилса (Daugavpils; Dünaburg)[489]. Этот стратегически важный район в те годы должен был представлять для русско-литовских союзников особое значение[490]. Он обеспечивал контроль за коммуникациями по Даугаве и через нее, а также позволял оказывать влияние на области латгалов, не всегда покорных немцам. Осенью 1261 г., как отмечено в Ливонской рифмованной хронике, подойдя к Вендену, литовцы ожидали помощи от ливов и латгалов, с которыми, вероятно, был некий уговор.

Константин, вероятно, примыкал к партии заговорщиков против Миндовга, среди которых были Тройнат, Товтивил и Довмонт. После ссоры Тройната и Товтивила, когда Товтивил был убит, Константин занял полоцкий стол. Однако вскоре погиб близкий ему Тройнат, а Войшелк собрал войска, собираясь наказать убийц отца. Константин не мог опереться на тестя – Александра Ярославича, который к тому времени умер. В этих условиях он попытался положиться на Орден, ради чего принес ему вассальную присягу[491]. Однако расчет на немецкую помощь не оправдался. В гражданской войне победа оказалась за Войшелком, который направил в Ригу Герденя разобраться в ситуации. В итоге Орден предпочел мирный договор с литовским королем вместо покровительства мелкому пограничному вассалу. Земли Константина были возвращены Полоцку, где сел ставленник Войшелка Изяслав. Константин отправился в изгнание.

Как считают Александров и Володихин, «с большой долей вероятности можно предположить, что Изяслав княжил как минимум до 1267 г., поскольку из истории Литвы известно, что Войшелк до конца опекал своих ставленников». Преемником Изяслава, полагают исследователи, вновь был Константин, который оставался полоцким князем как минимум до 1274 г. [Александров Володихин 1994. С. 36]. Эти соображения, к сожалению, не имеют прочной основы в источниках, но позволяют заключить, что, скорее всего, после 1264 г. Константин не сошел с исторической сцены. Вернуть себе Полоцк он действительно мог только после ухода Войшелка и не без поддержки из Руси.

* * *

Таким образом, войско, отправившееся под Дерпт осенью 1262 г., действительно было интернациональным и воплощало мощь грозной коалиции. Противостоять ей ливонцам было непросто, да и, наверное, бесполезно. Из совмещения данных источников можно представить примерный состав и численность армии:

1) новгородский «великий полк» во главе с княжичем Дмитрием Александровичем – о его численности летописец писал: «новгородьского полку бещисла, толко Богъ весть» [НПЛ. С. 83, 311–312, 454];

2) много «княжих полков» из Северо-Восточной Руси во главе с тверским князем Ярославом Ярославичем – их численность тоже впечатляла летописца: «а княжихъ полковъ и Новгородцкихъ бесчисленное множство» [Воскр. С. 163];

3) полоцкий полк во главе с князем Товтивилом;

4) дружина княжича Константина;

5) отряд из 500 литовцев.

Литовцы отмечены чуть ли не самой малочисленной группой. Основная сила: новгородцы и суздальцы. Несмотря на то что суздальские войска возглавлял Ярослав, они, вероятно, включали не только тверской, но также переяславский и другие полки, названные во множественном числе. Надо полагать, общая численность армии вторжения доходила до 10 тысяч воинов.

На большую численность указывает и то, что русские решилась на приступ, пусть только посада. Новгородская летопись описывает дело так:

«И быше градъ твердъ Юрьевъ, въ 3 стены, и множьство люди в немь всякыхъ, и бяху пристроили собе брань на граде крепку; но честнаго креста сила и святои Софьи всегда низлагаеть неправду имеющихъ: таки и сии град, ни во чтоже твердость та бысть, но помощью Божиею одинымь приступлениемь взятъ бысть, и люди многы града того овы побиша, а другы изъимаша живы, а инии огнемь пожжени, и жены ихъ и дети; и взяша товара бещисла и полона; а мужа добра застрелиша с города, и Петра убиша Мясниковича. И приде князь Дмитрии в Новъгородъ со всеми новгородци съ многымь товаромь» [НПЛ. С. 83, 312, 454].

Обращает на себя внимание, что при описании штурма используется термин «град», а при указании на убийство Петра Мясниковича – «город». Это подтверждает, что захвачен и сожжен русскими был только посад Дерпта. Слой пожарища этого времени фиксируется в Тарту археологически[492].

* * *

Пространный рассказ о русской кампании осени 1262 г. содержится в Ливонской рифмованной хронике. Обозрение похода в этом источнике свидетельствует, что, несмотря на то что он не был непосредственно направлен против земель Ордена, все же воспринимался братьями-рыцарями на свой счет:

«Русское войско было замечено,Внутрь страны к Дорпату (Darbeten) идущее.Это магистру стало известно.Он сразу послал туда братьевИ других героев, что верно.Когда к Дорпату они подошли,Русских силы большиеУ города (der stat) встретили.Они спешили очень, что правда.Прежде, чем в бой войско (volc) вступило,Русские многих успелиВ тот день несчастными сделать.Дорпат они захватилиИ тогда же сожглиГород (die stat) почти дотла.Рядом был замок (eine burc):Кто в него попал, тот спасся.Домкапитул и епископ (tûmhêrren und der bischof)Во дворе замка (der burge hof) собрались.Немецкие братья (die dûtschen brûdere) также туда пришли,От них ведь помощи