Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

– Сможем выполнить царский указ? – спросил князь, смотря дьяку прямо в глаза.

– Батюшка воевода, не вели казнить, – засуетился Булыгин. Оттолкнув делавшего доклад подьячего Головина, поклонился и уже совсем не громогласным голосом сказал: – По росписи ясачным туринским вогуличам взято 5 соболей с человека. Ежели женатый, то взято 10 шкурок. Опять же в Верхотурском уезде – по пяти штук собираем. В Кондинской волости подняли до 7 соболей на человека. Только ясачные люди Кетского уезда вносят в государеву казну по 9 соболей.

Дьяк развёл руками, давая понять, что бессилен в исполнении сего наказа, и ещё раз низко поклонился воеводе.

Куракин задумался. Уже без какой-либо надежды спросил:

– И поминки не помогут?

Помимо обязательного ежегодного платежа ясак подразумевал и добровольные приношения, или поминки. Они делились на государевы, воеводские и дьячие. Обычно это были те же шкурки соболей, лисиц, песцов да куниц, бобров, белок, горностаев и рыси.

Головин передал Булыгину бумагу, и тот сообщил:

– Поистребили соболя. Поминки собираем деньгами, – пояснил дьяк, – по четыре рубли с полтиною на волость.

Лицо тобольского воеводы становилось мрачнее тучи, повисшей над городом. Хотя Куракин хорошо запомнил наказы из грамоты, он демонстративно заглянул в царский указ и, не задавая вопросов, стал отдавать распоряжения.

– Направить память уездным воеводам. Лисиц черных, чернобурых, черночеревых, бурых, сиводущатых доставить в Тобольск, – диктовал он дьяку и подьячему. – Поелико лучшие лисицы в Пелымском, Березовском, Сургутском, Мангазейском уездах имеются, тем воеводам строго блюсти сей наказ.

Сделав паузу и подождав, когда его слова лягут под запись, Куракин продолжил:

– Запретить в Тобольске служилым и торговым людям покупать у вогуличей и остяков лутчие и середние соболи, черных лисиц. Скупать этот товар «на государя царя», выдавая принесшему деньги из местной казны.

– Господине боярин, дозволь сказать, – обратился Булыгин к воеводе, – Торговые люди приглашают к себе местных князьцов, их людишек-охотников, спаивают вином, вымогая себе разных родов мягкую рухлядь, которую ясашные должны готовить и отдавать в ясак.

– В том пойманных бить кнутом, рухлядь забирать в государеву казну.

Подумав, Куракин вернулся к прежней памятной бумаге, адресованной уездным воеводам:

– Добавь. Заповедати ясачным людям, чтобы они лутчие соболей, лисиц торговым, промышленным и никаким людям… не продавали и ни на какие товары не меняли, а приносили бы их в государев ясак.

Теперь, когда находившаяся в казне мягкая рухлядь была пересмотрена, уставший воевода отпустил людей.

Состоявшийся разговор настроение не улучшил. Всё это воевода знал. Прозвучавшие в Приказной избе доклады тоже были частью исполнения царского указа, чтобы у дьяка Ивашки не возникло желание отписать в Москву кляузу, что-де воевода не бдит об исполнении царёвой грамоты.

«Оскудевает сибирская землица, – размышлял Иван Семёнович, – зверь всё дальше на Восток, в дальние края уходит… Народишки плохой ясак дают… В Пегую орду ратников пришлось посылать… А коли подниму подать, так полыхнёт! Не остановишь… Меня же Марфа виноватым сделает… Ежель не исполню её волю, тогда забудь про государев двор… Буде исполню, тогда велелепие прежнее будет».

Несколько дней размышлял боярин над каверзой, что устроила инокиня Марфа. Наконец, решение пришло.

«Единственный выход – учинить острог для сбора ясака в новых землях, – понял для себя Куракин, – Торговые людишки сказывали, на Енисее хорошие охотничьи места. Вот они новые подати… Но сие задание – на погибель… Енисейские остяки – народишка воинственный… А как без нового острогу ясак имати?.. Народ служилый – люди подневольные, пойдут… Кого головою ставить?»

Боярин понимал, что, делая ставку на открытие новых земель, он пытается изменить судьбу, отвернувшуюся от него в последние годы. Раз так, то надо было найти человека, для которого путь через земли неизведанные, полные преград и опасностей, тоже станет судьбоносным.

Во главе отряда колонистов нужен был человек, который пойдёт не за жалование, а для изменения своей судьбы, и ради такой цели – всё поставит на карту!

«Нужно, чтобы дошёл, – размышлял князь, переходя в палате из угла в угол. – Чтобы точно выполнил мою волю!»

Полный дум, он вышел на двор. Его взгляд блуждал по острогу, пока не остановился на воеводской охране. Поначалу отрешённо, он смотрел на молодого дворянина, затем дёрнул головой, отгоняя наваждение. В начинающейся темноте над двором летела большая птица. Пролетая над сыном боярским, она громко крикнула, взмахнула большими крылами, взвилась над забралом и скрылась в темноте.

Остолбенел князь. Ночное наваждение обернулось явью.

– Гамаюн, – еле слышно прошептал Куракин.

«Вот оно знаменье, – закрутилось в голове у боярина. Голова словно просветилась, выбравшись из тумана. Он продолжал смотреть в дальний конец двора, понимая, что поиски завершены, – А ведь такой человек – есть! И будет он готов мне служить не за страх, а за совесть!»

…Несмотря на сумерки, сын боярский Радомир увидел в полумраке воеводу, смотревшего в его сторону. Молодой дворянин поклонился, приветствуя боярина, и ожидал, что глава Тобольска либо ответит кивком, либо просто проследует далее. Но ни того, ни другого не случилось.

Куракин остановился как вкопанный и внимательно смотрел на молодого человека. Не по себе стало Радомиру. Да и не знал он, как ему поступить – и отвернуться нельзя, и глаза отводить не след.

Они молча стояли, смотря друг на друга, каждый занятый своей мыслью. «Ишь, словно в душу смотрит, – думал сын боярский, волнуясь всё больше. Стараясь не показать своего испуга, он уже понял, что такое внимание не сулит хорошего. – А ну как прознал про наши встречи с Ольгой и на крыльце, и в сенях? У воеводы везде глаза, особливо возле дочери… Не было в мыслях худого… Кабы не судьба, не стал бы я таиться… На равных бы разговор вели».

…Молодой дворянин Радомир был прямым потомком новгородских бояр Селезнёвых, принадлежавших к числу именитых граждан вольнолюбивой республики. Величие и могущество семьи Селезнёвых, как и самого Великого Новгорода, пало жарким июльским утром 1471 года на берегах реки Шелони. Слабо организованное новгородское войско, составлявшее, с одной стороны, цвет боярской конницы, и с другой – плохо обученное новгородское ополчение, было разбито малочисленной московской дружиной, возглавляемой опытным воеводой, князем Даниилом Холмским.

В том бою сражались и братья Селезнёвы. Они были пленены вместе с несколькими десятками бояр и предводителем новгородцев Дмитрием Борецким. По приказу государя, великого князя московского Ивана III, посадник Борецкий был обезглавлен на площади в Старой Руссе. Та же участь постигла старшего брата Василия Селезнева.

Захваченных в сражении опальных бояр лишили имущества и переселили в разные