Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

Бывшим боярам Селезнёвым в какой-то степени повезло. Потеряв состояние и опустившись до нижнего чина дворянского, они сохранили жизни. А вот другим состоятельным новгородцам и этого не довелось.

Не сразу, но через два года после заключения мира Иван III стал кровавым мечом «выкорчёвывать» вольницу. Начавшиеся в городе репрессии и высылки новгородцев на чужбину продолжались полтора десятка лет.

Московский царь посадил в городе своих наместников, власть которых никем и ничем не ограничивалась. Они обложили население поборами и штрафами. Поначалу обиженные направляли челобитные в Москву. В ответ следовало обвинение в покушении на жизнь царского вельможи. Недовольных пытали и казнили. Всё имущество отходило в казну Ивану III.

Особенно отличился наместник Захарьин. Зимой 1488 года московский боярин раскрыл очередной заговор на собственную жизнь. В причастности к нему обвинили 8000 новгородцев! Одних казнили. Других, не позволив ничего взять с собой, под присмотром служивых людей погнали по морозу в Московию. В этот смертельный «караван» отправились 7000 человек – знатнейшие новгородцы, составлявшие «золотой пояс» города, в частности, более 1000 бояр и 600 купцов. Их дома, движимое и недвижимое имущество – всё рухнуло в одночасье и сделалось достоянием великого князя.

Многие умерли по дороге. Выживших расселили по разным городам, посадам и селам. В каждый город селили небольшое количество людей, чтобы «растворить» новгородцев среди местных – во Владимир, Ростов, Муром, Кострому, Переяславль, Юрьев. На новых местах они, как правило, становились рядовыми служилыми людьми.

Ссылка для Селезнёвых, продолжающаяся почти 150 лет – переезды по назначениям в разные города Московского царства, – привела потомка боярского рода на окраину России, в Тобольск.

«Служу, где велено», – думал молодой дворянин, успокаивая себя.

Думы потаённые растворялись и появлялись вновь, будто ходили по кругу. Не раз и не два Радомир в мыслях своих размышлял, как попасть ему служить на Государев двор.

Плетью обуха не перешибешь! Ещё в середине XVI века царь Иван Грозный вывел из Государева двора сынов боярских, опустив их до уровня уездного дворянства. Наступившее Смутное время выплеснуло их недовольство наружу. Для большинства стала актуальной пословица: «Либо пан, либо пропал!» И дети боярские кинулись в лагеря самозванцев. Многие из них сложили головы. Впрочем, были и те, кто выдвинулся при государевом дворе.

Радомир Селезнёв в этих интригах и кознях участия не принял, поскольку был еще слишком молод. Теперь он видел, как с воцарением Михаила Романова всё возвращалось на круги своя. Большинство московских дворян принадлежало к аристократическим родам. Радомир очень хотел попасть в этот круг, вернуть себе отобранный чин. Но это были несбыточные мечты, парящие «журавлём» высоко за облаками.

«Синица в руках, – думал сын боярский. – Вот моя птичка… Надобно попасть в жильцы… Пусть узенькая, но дорожка в Москву… Мысли окаянные… Ведь не в руках ещё эта птичка-синичка!»

Жильцы были второй карьерной ступенью на длинном пути наверх, подняться на которую было непросто. Для начала требовалось попасть в уездный список лучших дворян и детей боярских. Изо всех городов Русского царства лишь несколько тысяч присылались «в житие» в Москву – для охраны Государя и несения придворной службы.

По прошествии трех лет состав жильцов обновлялся. Но некоторым из них везло особо. По окончании службы их вносили уже в Московский список, который открывал путь к придворным и думным чинам.

«Но как быть отобранным в жильцы?» – ломал голову молодой человек.

…На следующий день сыну боярскому наказали быть у воеводы.

– Исполать тебе, княже! – сказал дворянин, входя в просторные хоромы.

Иван Семёнович прищурился.

– Здрав будь и ты, млад боярин, – ответил он, глядя прямо в глаза молодому человеку.

Радомир вздрогнул и отступил на полшага назад, словно увидел на троне не воеводу, а колдуна, заглянувшего в его душу.

– Изволите потешаться, княже, – ответил молодец, покраснев лицом. – Не ведаю, в чём вина моя…

Куракин посмотрел в окно, затем снова обратил взор на Радомира и после долгой паузы продолжил:

– Про вину сейчас поговорим. А боярином нарёк тебя, поелико порода твоя мне ведома и в нашем роду памятуют бояр Селезнёвых.

Говоря эти слова, воевода не хитрил, не кривил душой.

Пращур Куракиных доводился ближайшим родственником аж самому правителю Великого княжества Литовского Гедимину. В давние времена князь Патрикей Александрович по приглашению боярского совета Великого Новгорода прибыл в вольный город. Родовитые бояре приняли внука Гедимина с большими почестями. Был среди знатных бояр и предок Радомира, который за стол сажал и речи вёл. Тот визит князь Патрикей Александрович запомнил, ибо получил в удел города Орехов и Корелу и село Лужское в придачу.

Дальняя память воеводы если не поставила сына боярского на одну с ним доску, но сделала общение коротким.

– Мне бают, ты с дочерью моей ватагаешься, – сказал уже другим тоном Куракин, вперившись взглядом в Радомира. – Былица то или небыль?

– Господин, дозволь речи молвить, – ответил молодец, отвесив низкий поклон воеводе. – Благие мысли у меня. Дурного к Ольге в мыслях не таю. Токмо велелепие. Будто яхонт устрети. Не по чину говорю, но люба она мне.

– Ведомо мне, что в речи с нею мнити ты себя на Москве. Так ли?

– Служение моё где воля государева, – после заминки ответил сын боярский.

Замолчал князь. Опять посмотрел в окно, затем встал с трона и подошёл к большому столу, на котором стояли два ковша. Сел на скамью и, тяжело вздохнув, жестом показал дворянину на лавку с другой стороны стола.

– Сядь-ко. От Ольги мне ведомо, глянулся ты ей, – сказал Куракин, дружелюбно придвигая Радомиру один из ковшей. – Буде так!

Подперев кулаком волевой подбородок, воевода рассказал о царском указе, посетовал на то, что нужный ясак не собрать, истощились запасы соболиные. Новые земли надобно открывать.

– Хочу искусити тебя. Поведешь отряд, – высказал свою волю боярин. Его взгляд стал жёстким, и он прибавил: – Будь десницей моей.

Куракин неожиданно замолчал. На какое-то мгновение ему показалось, что померк свет в глазах. Словно жаром охватило князя. Он вытер пот со лба. «Фу ты, вроде отпустило», – облегчённо подумал воевода. Пригубил вина, унимая волнение и жажду, затем продолжил отеческим тоном:

– Иди, прояви себя. Покажи, что ради Ольги тайгу перевернёшь. Поставишь острог, собирай новый ясак – 12 соболей с ясачного человека и более…

Ожидавший гнева боярского, Селезнёв поначалу не знал, что сказать. Не на прогулку позвал воевода, а на ратное дело в землях неведомых. Будучи человеком служилым, сиречь подневольным, он и без уговоров должен отправиться в поход. Однако