Желание жить. Трагические судьбы узниц лагеря Освенцим-Биркенау - Шошана Бухобза

своих блоках, мы прислушивались к звукам снаружи. Время тянулось бесконечно. Вдруг двигатели грузовиков заревели на полном ходу». Эсэсовец Бонигут, который не может спасти цыган, решает сказаться больным, чтобы не участвовать в резне.

Штурмовики СС по громкоговорителю вызывают к воротам врачей и медсестер. Поляков отправили в штрафную команду, а евреев заперли в одном из блоков цыганского лагеря[507]. Врач Люси Адельсбергер сообщает: «Дорога в лагерь была перекрыта вооруженными винтовками эсэсовцами. Они плотными рядами стояли по обеим сторонам Lagerstrasse». В теплую туманную ночь Адельсбергер удалось добраться до блока с больными детьми. Как только она вошла внутрь, эсэсовцы забаррикадировали дверь. Доктор оказалась в компании двух изможденных медсестер, детей с блестящими от жара глазами и двадцати пяти матерей, которые ухаживали за своими детьми, больными ветрянкой и скарлатиной. Женщины обнимали малышей, утешали, их сердца сжимались от грохота идущей охоты. Голоса, то близкие, то далекие, пронизывают, как волны, деревянные стены. Женщины рыдают или молятся под рев приезжающих и уезжающих машин СС. В тишине раздаются крики подростков: «Предатели! Ублюдки! Убийцы!».

Когда наступила тишина, двери блока распахнулись, и внутрь ворвались эсэсовцы. Адельсбергер так завершает свой рассказ: «Людей вытаскивали из кроватей и тащили на улицу. Эсэсовцы и четверо польских заключенных работали вместе, каждый вел свой собственный счет. Мы беспомощно наблюдали. Эсэсовцы засовывали под матрасы палки, прочесывали с фонарями каждый уголок блока. Затем они снова заперли двери и исчезли вместе со своими жертвами».

15-летнюю Алису Лок[508], родившуюся в венгерском городе Шарвар, всегда будут преследовать воспоминания о той ночи. Ее глаза затуманены от слез; спрятавшись в своей койке в лагере С, она дрожит от страха. «Цыганский табор находился очень близко к нашим баракам. Мы слышали все – крики, плач, – когда их уводили. Цыгане знали, куда их увозят».

Ципи сдерживает слезы, рассказывая об убийстве цыган Дэвиду Бродеру, который брал у нее интервью в 1945 году в лагере для перемещенных лиц, организованном американцами в Фельдафинге, Германия. «Всю ночь напролет я слышала крики отчаяния. Девушки, работающие в лагере BIIG, рассказали нам, что детей живыми бросали в пламя».

Уничтожение продолжается вплоть до блока близнецов. Менгеле должен был принести их в жертву. Мартина Пузына свидетельствует: «В рабочей комнате четырнадцать цыган ожидали под пристальным взглядом эсэсовца, горько рыдая. Доктор Менгеле не сказал нам ни слова. Он приготовил десятикубиковый шприц и еще один – пятикубиковый. Первый он наполнил эвипаном, а второй – хлороформом. Затем принесли первого ребенка, 14-летнюю девочку. Менгеле приказал мне раздеть ее и положить на стол для препарирования. Затем он сделал ей инъекцию эвипана в правую руку. Когда ребенок уснул, он нащупал левый желудочек и ввел в него 10 мл хлороформа. Девочка, несколько раз дернувшись, умерла, и Менгеле отнес ее в морг. Все близнецы были умерщвлены таким же образом».

В ту же ночь произошла еще одна драма. Филипп Мюллер рассказывал на Франкфуртском процессе: «Капо Якова Каминского разбудил Отто Молль под предлогом того, что тот нужен в цыганском лагере (BIIE). По дороге Молль выстрелил ему в голову. Узнав о смерти Каминского, ячейка Сопротивления в Sonderkommando решила, что все кончено, что эсэсовцы узнали о планах их восстания. Что Молль собирается уничтожить их без всякой пощады. Но ничего не произошло. По мнению историков, убийство Каминского, вероятно, стало результатом соперничества между капо различного происхождения. Однако в качестве меры безопасности эсэсовцы решили перевести людей из Sonderkommando на чердаки соответствующих крематориев. Теперь ячейка Сопротивления разделилась. Некоторые ее члены жили в крематориях слева от Zentralsauna, другие – справа».

На следующий день после уничтожения цыган 35 француженок[509] узнали, что их увезут со следующим конвоем. Восемь француженок уже покинули Биркенау в январе 1944 года[510], но никто не знал, по какой причине. Этих женщин поместили в карантин в блоке на входе в лагерь. Мари-Клод Вайян-Кутюрье благодаря своим связям в бюро трудовых ресурсов узнала, что их должны были отправить в Равенсбрюк. 14 августа к ним присоединились семь последних выживших[511] из 31-тысячного конвоя. Среди них были и женщины-ученые. Пятьдесят француженок покинули Биркенау. Сорок девять из них пережили войну.

Катя Зингер и эсэсовец Герхард Палич

В то время как с 9 августа Лодзь, последнее крупное гетто Польши, опустошают, и поезда с его жителями прибывают к пандусу один за другим, Rapportschreiberin бюро трудовых ресурсов становится мишенью Герхарда Палича, одного из самых опасных эсэсовцев лагеря.

Теоретически Катя сексуально неприкосновенна для эсэсовцев. Она еврейка, даже если утверждает обратное. У эсэсовцев не было сомнений в ее принадлежности. А приказ Гиммлера был таков: всякие любовные или сексуальные отношения между еврейкой и арийцем, тем более офицером СС, строго запрещались[512].

Говорить, что эсэсовцы никогда не применяли насилия по отношению к еврейкам – просто фарс. Участник Sonderkommando Залман Градовский описывает отвратительные изнасилования, совершаемые карателями в крематориях. «Oberscharführer Форст прикасался к половым органам каждой молодой женщины, проходившей обнаженной в газовую камеру. Были случаи, когда эсэсовцы всех званий засовывали пальцы в половые органы красивых молодых девушек». Судья Морген становился свидетелем того, как часовых в караульном помещении обслуживали еврейки, превращенные в сексуальных рабынь. Не говоря уже о педофилии, которой занимались нееврейские капо по отношению к еврейским подросткам («pipel»). Но не пойман – не вор.

Когда Палич кладет глаз на Катю, девушка оказывается в безвыходной ситуации: если она скажет «да», она пропала, если скажет «нет» – тоже. Ханка Шиллер считала, что должна сказать «нет» и пожаловаться Мандель. Ципи быстро замечает странное присутствие Rapportführer Герхарда Палича в блоке № 4. Она обращается к девушке: «“Катя, что он здесь делает?”. Она ответила: “Он пришел навестить меня”. Я сказала: “Катя, он убийца”. Она посмотрела на меня, не говоря ни слова. Из-за этого случая мы постепенно охладели друг к другу». Катя вспоминает конфронтацию с Ципи. Но она отрицает, что молчала. «Ципи всегда была со мной откровенна. Однажды она спросила: “Ты его любишь?” Я ответила: “А что в нем можно любить?”»

Довольствовался ли Палич простым флиртом? Принуждал ли он девушку подчиниться? Катя Зингер говорит Ципи, что она, раз так вышло, хочет воспользоваться тем, что у нее появился защитник. «Я добавила, что мы могли бы помочь многим. Но если бы его взяли, меня бы взяли тоже. Благодаря ему я смогла помочь нескольким заключенным в мужском лагере. Они сообщали, что кому-то нужна помощь, и благодаря Паличу я могла это сделать. Он спрашивал меня, почему я помогаю им, а я отвечала: “Это мой народ”. Обычно это были словаки или чехи, не политические заключенные».

На фотографии, снятой Брассом, Палич