Тарзан неукротимый. Тарзан Грозный. Тарзан и Золотой лев - Эдгар Райс Берроуз

закрыты изнутри занавесками. Он не стал надолго задерживаться на этом уровне, поскольку подумал, что обнаружит более легкий вход на крыше, которая, как он заметил, сделана в форме неровного купола, примерно как в тронном зале Ко-тэна. В куполе имелись отверстия. Он рассмотрел их с земли, и, если это сооружение хотя бы немного похоже на крышу тронного зала, в отверстиях не будет решеток, поскольку к ним все равно невозможно подобраться с внутренней стороны.

Оставался всего один вопрос: окажутся ли они достаточно широкими, чтобы протиснулись могучие плечи человека-обезьяны.

На уровне третьего этажа он снова остановился, и отсюда, несмотря на занавески, рассмотрел, что помещение внутри освещено, и в тот же миг до его ноздрей донесся запах, который моментально согнал с него остатки цивилизованности и превратил в свирепого и ужасного самца большой обезьяны из джунглей Керчака. Настолько внезапной и полной была перемена, что с его губ едва не сорвался жуткий боевой клич, принятый у его соплеменников, однако же хитроумный разум удержал его от подобного промаха.

И тотчас же он услышал внутри голоса – он мог поклясться, что слышит голос Лу-дона, который чего-то требует. В ответ прозвучали слова, полные гордости и презрения, хотя в этом втором голосе угадывалась полная безнадежность, из-за которой Тарзан и обезумел так внезапно.

Купол с его отверстиями был позабыт. Необходимость действовать скрытно и тихо была отброшена в сторону, когда человек-обезьяна вскинул мощный кулак и нанес единственный чудовищный удар по решетке небольшого окна перед ним, удар, сломавший решетку и с грохотом обрушивший ее обломки и то, что удерживало ее, на пол помещения внизу.

Тарзан моментально нырнул в получившееся отверстие, зацепив головой и сдернув занавеску из шкуры антилопы, когда спрыгнул на пол. Приземлившись на ноги, он сорвал с головы запутавшуюся шкуру, только для того, чтобы обнаружить себя в темноте и тишине. Он громко выкрикнул имя, которое не звучало в его устах столько трудных месяцев.

– Джейн, Джейн, – прокричал он, – где ты?

Но ответом ему была только тишина.

Он звал снова и снова, ощупывая вытянутыми руками египетскую тьму вокруг, ноздри его трепетали, разум испытывал муки от дразнящего запаха, который и дал ему понять сразу же, что его подруга была в этой самой комнате. И он слышал ее обожаемый голос, отвергавший требования гнусного жреца. Ах, если бы он действовал с большей осторожностью! Если бы просто продолжал двигаться тихо и скрытно, он мог бы уже в этот самый момент сжимать ее в объятиях, а тело Лу-дона под его ногой красноречиво говорило бы о свершившейся мести. Но теперь не время предаваться самобичеванию.

Он слепо рванулся вперед, схватившись за что-то непонятное, и тут пол под его ногами накренился, и его швырнуло в темноту еще более непроницаемую, чем прежде. Он ощутил, как тело соприкоснулось с гладкой поверхностью, и понял, что скатывается вниз по отполированному желобу, и сверху ему вслед прозвучал издевательский голос со смешком, голос Лу-дона, который прокричал:

– Возвращайся к своему отцу, Дор-уль-Ото!

Человек-обезьяна внезапно и с болезненным стуком упал на каменный пол. Прямо перед ним находилось овальное окно, защищенное частой решеткой, и за ним он увидел, как лунный свет играет на водах голубого озера внизу. В тот же миг он уловил в воздухе этого помещения, весьма просторного даже для беглого взгляда в полумраке, знакомый запах.

То был слабый, но безошибочно узнающийся запах грифа, и теперь Тарзан стоял тихо, прислушиваясь. Поначалу он не уловил ни звука, если не считать тех, которые доносились из города через окно с видом на озеро; впрочем, уже скоро он услышал слабое, словно откуда-то издалека, шарканье мягких ног по каменным плитам, и, пока он прислушивался, было ясно, что звук приближается.

Он подступал все ближе и ближе, и теперь можно было различить даже дыхание зверя. Очевидно, привлеченный шумом падения в его пещере, тот подходил, чтобы узнать причину. Тарзан не видел его, но знал, что тот уже недалеко, а затем по этим мрачным коридорам раскатилось оглушительное мычание грифа.

Зная о слабом зрении зверя, тогда как его собственные глаза успели привыкнуть к темноте пещеры, человек-обезьяна постарался понять, куда отступить, чтобы спастись от яростного нападения, которого, как он прекрасно понимал, не выдержит ни одно живое существо. Применять к незнакомому грифу тактику тор-о-дона он тоже не рискнул, хотя она и оказалась весьма действенной в тот раз, когда на кону стояли его жизнь и свобода. Просто условия уж очень сильно разнились. Тогда был яркий день, он смог подойти к грифу естественным образом в естественной для него среде обитания, и сам гриф, как он точно знал, привык подчиняться воле человека или, по меньшей мере, человекоподобного существа; здесь же он имел дело с несущимся в атаку зверем в неволе, и у него были все причины подозревать, что этот гриф, скорее всего, никогда не ощущал на себе сдерживающего влияния, заточенный в мрачное узилище, вероятно, с одной-единственной целью, которую Тарзан уже успел за последние мгновения нарисовать себе во всех подробностях применительно к собственной судьбе.

Значит, самым разумным для человека-обезьяны будет разминуться со зверем в надежде, что обнаружится какая-нибудь лазейка. Слишком многое стояло на кону, чтобы рисковать столкновением, если можно его избежать, – ведь исход столкновения, столь очевидный, предрешит судьбу его подруги, которую он только что нашел, чтобы так безрассудно потерять снова. И все же, как бы ни было велико его разочарование и тоска, каким бы безнадежным ни казалось его нынешнее положение, в крови лорда из джунглей разливалось тепло, вызванное благодарностью и бурной радостью. Она жива! После стольких томительных месяцев безнадежности и страха он нашел ее. Она жива!

В дальнем конце пещеры, безмолвный, словно душа, отделенная от тела, проворный обитатель джунглей быстро убрался с пути атакующего титана, который, полагаясь в полумраке лишь на свои чуткие уши, приближался к тому месту, где Тарзан с грохотом ввалился в его логово. Человек-обезьяна торопливо отступал вдоль дальней стены. Перед ним теперь возникло черное пятно, обозначавшее вход в коридор, из которого зверь попал в пещеру. Тарзан без дальнейших колебаний рванул туда. И даже здесь его глаза, давно привыкшие к темноте, показавшейся бы нам с вами непроницаемой, смутно различали пол и стены на расстоянии нескольких шагов – достаточно как минимум для того, чтобы не провалиться в нежданную пропасть или не врезаться в каменную стену при внезапном повороте.

Коридор был одновременно широким и высоким, каким, собственно, и должен был быть, чтобы вмещать существо колоссального размера, обитавшее здесь, и потому Тарзан без труда преодолевал этот извилистый путь на приличной скорости. Он ощущал, что коридор все время понижается, хотя и не сильно, но он казался при этом бесконечным, и