Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

время, заметив, что нападавшие неизвестные уходят, вновь прицелился. В этот момент Бедолага, бежавший позади остальных, расслабился и выпрямился в полный рост. Треснул выстрел вохровца. Бедолага, словно споткнувшись, рухнул вперёд, обняв обеими руками большую каменную глыбу.

Остальные скатились с кручины железнодорожной насыпи на замёрзшее русло реки. Дружно рванули наискосок к другому берегу, к спасительным зарослям. Почти на середине позади один за другим, как дуплетом, треснули выстрелы. Ещё и ещё. Оба вохровца хорошо теперь видели все четыре чёрные фигурки убегавших. Ловили их в прыгающие прицелы винтовок.

Анекдотчика пуля поймала почти на середине пути к берегу. Будто поскользнувшись, вскинув в стороны руки, он резко упал навзничь прямо затылком в блестевшую тускло на солнце лужу талой пожелтевшей воды. В ту же секунду остановился, как вкопанный, тяжело бежавший, чуть отстав от остальных, Шпала. Он неповоротливо как-то оглянулся назад, будто прощаясь с железной дорогой, которой отдал до ареста, до лагеря самые лучшие молодые годы работы паровозником, затем так же медленно опустился на колени и грузно завалился на бок.

Всё это видели вохровцы, судорожно перезаряжая обоймы, дёргали затворами и продолжали палить по реке.

Николаю с Очкариком повезло больше остальных. Без единой царапины добрались до тальника и скрылись из виду. Стрельба прекратилась так же резко, как началась буквально считанные минуты назад. Но спасшимся эти минуты показались, наверное, вечностью, а может, наоборот, одним мгновением. Это зависит, скорее всего, уже от психики самого человека.

– Кажется, обошлось? – тяжело дыша, с хрипами, неуверенно произнёс Очкарик.

Николай не ответил. Опустившись без сил на пожухлую старую траву, он хватал ртом талый весенний воздух. Бешено колотилось в груди сердце.

– Что же дальше? – почти простонал Очкарик. – Полегли остальные, да? Полегли ведь? – Он с надеждой смотрел на напарника, будто ожидая, что тот сейчас успокоит, скажет, мол, нет, немножко тоже отдышатся и догонят.

Мальков молчал.

– И где Марк Захарович? Или тоже подстрелили, или тю-тю, сумел слинять, так сказать, не попрощавшись.

– Да чёрт с ним, с Тюниным, – наконец отозвался Мальков. – Главное, всё обошлось.

– Смею возразить, что не так уж и обошлось. Для нас с вами, разумеется, ещё ничего не обошлось. И ничего не закончилось. Похоже, для нас с вами только начинается.

– Я не о том, – поправился Мальков, – я о том, что обошлось с мостом.

– Это да, я согласен. Тс-с!

– Что? – встрепенулся Мальков.

– Слышите? Идёт очередной поезд?

Вдалеке, со стороны железной дороги, послышался нарастающий перестук колёс, а затем раздался рёв паровозного гудка.

– Наверное, опять эшелон, – тихо произнёс Очкарик, приподнявшись на колени и приложив к уху ладонь. – Вот и хорошо, вот и пускай идёт. На фронт подкрепление, так ведь?

– Так, – махнул головой Мальков.

Отсюда они не видели, но к мосту действительно приближался очередной эшелон с техникой и личным составом. Для усиления ударов на фронтах советское командование по-прежнему черпало резервы с Дальнего Востока.

– Куда же мы теперь?

– Теперь, главное, под горячую руку органам не попасть, – начал рассуждать, окончательно отдышавшись и придя в себя после всего случившегося, Мальков.

– Согласен. Сейчас, наверное, уже такой шухер поднят после стрельбы на мосту? Да, а вас не смущает тот факт, что из путевой будки никто не выскочил? Иначе бы нас, скорее всего, перещёлкали бы в четыре-то ствола ещё на льду, – размышлял вслух Очкарик. – Так ведь? Тогда напрашивается вопрос о том, куда подевался Марк Захарович? Как в воду канул.

– Я тоже, Костя, об этом думаю, – назвал напарника Мальков по имени.

– Костя? Это радует, – оживился Очкарик. – Словно вновь познакомились, товарищ Мальков.

– Николай, – поправил тот.

– Да-да, Николай. Что же делать будем, Николай?

– Думать, Костя, думать.

– Ох, как хочется кушать.

Мальков потянулся рукой к нагрудному кармашку, вытащил плоский хлебный сухарик, разломил пополам, протянул Очкарику.

– Благодарю. Очень кстати, – обрадовался тот. – Быстро вы, Николай, освоили некоторые тюремные заповеди.

– Не съедать всю пайку полностью, часть беречь на чёрный день. На этом сухарике, конечно, долго не протянуть.

– Что-нибудь придумаем.

– Может быть, стоило нам этого Тюнина просто скрутить? И тогда бы избежали такой участи? Виню себя сейчас, что не предложил всем такой план. Вот к чему приводят колебания, – укорял себя Очкарик, догрызая сухарик.

– Скрутить-то бы скрутили, а дальше? Камнем по голове или ножом под ребро?

– Нет. Убить я бы не смог.

– А другие?

– Не знаю. Наверное, тоже нет.

– Сдать властям?

– Это западло.

– А сдаться самим?

– Это не западло, это в нашем положении было равно самоубийству.

– А сейчас?

– Сейчас, может быть, удалось бы с властями как-то договориться, объяснить, что мы предотвратили акт диверсии на железной дороге, хотя что я несу? – Очкарик охватил голову руками и замер.

24

У дежурного по районному отделению милиции раздался телефонный звонок.

– Слушаю, – ответил как можно бодрее, стараясь прогнать полусонную дрёму, сержант. Суточное дежурство подходило к концу, и накопленная усталость давала себя знать. Нелучшим образом сказывалось скудное питание, состоящее из нескольких варёных картофелин, тонкого ломтика ещё довоенной засолки, бугорчатого от соли и пожелтевшего от времени сала, головки репчатого лука и краюхи чёрного хлеба, придавленного несколькими кружками горячего, но слабо заваренного чая. Переведённых на казарменное положение в условиях военного времени сотрудников того же уголовного розыска и других отделов выручала служебная столовая. Остальным приходилось довольствоваться тем, что удавалось принести из дома.

– Слушаю! Говорите! Кто звонит? – настойчиво повторил дежурный, ожидая ответа.

– Алло, алло! Это милиция?

– Да! Говорите!

– Это звонят из Шишкинского сельского совета. У нас чэпэ!

– Что случилось?

– К нам только что доставили человека с ранением.

– Как это доставили?! Кто? – удивился сержант.

– Один из местных жителей наткнулся на раненого человека у реки на берегу и помог добраться до нас.

– И сильно ранен? Его, наверное, в больницу первым делом надо?

– У нас нет больницы, у нас фельдшерский пункт прямо за стенкой в сельсовете. Мы в одном доме расположены. Маруся уже перевязывает.

– Какая Маруся?

– Фельдшерица наша.

– Сильное ранение-то? Огнестрел?

– Нет, не огнестрел.

– Как не огнестрел? Ножевое, что ли?

– На это больше похоже. У него ухо отрезано.

– Ухо? Как это?

– Да! Левое! Вся голова рубахой была перемотана. Кровищи – ужас…

Сержант на какое-то время замолчал, соображая по поводу услышанного.

– Вы слышите, товарищ милиционер?

– Да! Слышу. Этот стреляный что-то объяснить может? Расспросили его там?

– Говорит, что напали на него.

– Где?

– В лесу.

– Кто?

– Не знает. Говорит, что какие-то бродяги. Страшные. Заросшие так, что рожи не разобрать.

– Сколько их было?

– Трое… Нам-то что делать?

– Значит, так! Ждите покуда. Как будет транспорт, отправим опергруппу в Шишкино. С раненого глаз не спускать. Мужики-то