Римская Британия - Евгений Викторович Старшов

родственные им племена в начале V в. еще вполне сохранили быт, веру, идеологию, образ жизни своих древних предков, и понятия «свобода» и «община» еще вовсе не были пустым звуком; конечно, имущественное, земельное и социальное неравенство было налицо, это еще при Цезаре началось, однако, чем выше положение, тем выше и ответственность. Если существовали дружинники, пользовавшиеся определенными преференциями, то и в бою они шли впереди всех, вместе со своим вождем, и у них считалось позором не погибнуть в том бою, где пал их вождь, – все это будет заметно еще в гораздо более поздние века, в первую очередь, у викингов – но и у англосаксов в X в. этот своеобразный «кодекс чести» вполне будет действовать, как сказано в стихотворении про битву у Мэлдона (ок. 991 г.):

Честью своей ручаюсь,

   не чаю уйти отсюда

Но, пяди не уступая, вспять не двинусь,

Местью воздам за смерть вождя

   и вместе друга.

Стыд мне, коль станут у Стурмере

   стойкие воины

Словом меня бесславить, услышав,

   как друг мой сгибнул,

А я без вождя пятился к дому,

Бегал от битвы; убит я буду

Железом, лезвием.

И старый дружинник Бюртхвольд убеждал молодежь:

Духом владейте,

доблестью укрепитесь,

сила иссякла —

сердцем мужайтесь;

вот он, вождь наш,

повергнут наземь,

во прахе лежит добрейший;

да будет проклят навечно,

кто из бранной потехи утечь задумал;

я стар, но из стычки не стану бегать,

лучше, думаю, лягу,

на ложе смерти рядом с господином,

с вождем любимым.

К тому же фаталистическая мифология древних германцев обещала павшим в бою большие «льготы» на том свете – пиры в золотом дворце Водана, где нордические гурии-валькирии будут наливать храбрым воинам пиво и брагу в черепа убитых ими врагов, а потом ублажать героев.

Следует обратиться к сочинению Тацита «О происхождении германцев и местоположении Германии», где он прекрасно и четко формулирует основы германского бытия:

«Германцы радуются обилию своих стад, и они – единственное и самое любимое их достояние. В золоте и серебре боги им отказали… Германцы столь же мало заботятся об обладании золотом и серебром, как и об употреблении их в своем обиходе. У них можно увидеть полученные в дар их послами и вождями серебряные сосуды, но дорожат они ими не больше, чем вылепленными из глины; впрочем, ближайшие к нам знают цену золоту и серебру из-за применения их в торговле и разбираются в некоторых наших монетах, отдавая иным из них предпочтение; что касается обитателей внутренних областей, то, живя в простоте и на старый лад, они ограничиваются меновою торговлей…

Царей они выбирают из наиболее знатных, вождей – из наиболее доблестных. Но и цари не обладают у них безграничным и безраздельным могуществом, и вожди начальствуют над ними, скорее увлекая примером и вызывая их восхищение, если они решительны, если выдаются достоинствами, если сражаются всегда впереди, чем наделенные подлинной властью. Впрочем, ни карать смертью, ни налагать оковы, ни даже подвергать бичеванию не дозволено никому, кроме жрецов, да и они делают это как бы в наказание и не по распоряжению вождя, а якобы по повелению бога, который, как они верят, присутствует среди сражающихся…

Как рассказывают, неоднократно бывало, что их уже дрогнувшему и пришедшему в смятение войску не давали рассеяться женщины, неотступно молившие, ударяя себя в обнаженную грудь, не обрекать их на плен, мысль о котором, сколь бы его ни страшились для себя воины, для германцев еще нестерпимее, когда дело идет об их женах. Вот почему прочнее всего удерживаются в повиновении племена, которым было предъявлено требование выдать в числе заложников также девушек знатного происхождения. Ведь германцы считают, что в женщинах есть нечто священное и что им присущ пророческий дар, и они не оставляют без внимания подаваемые ими советы и не пренебрегают их прорицаниями…

О делах менее важных совещаются их старейшины, о более значительных – все; впрочем, старейшины заранее обсуждают и такие дела, решение которых принадлежит только народу… На таком народном собрании можно также предъявить обвинение и потребовать осуждения на смертную казнь. Суровость наказания определяется тяжестью преступления: предателей и перебежчиков они вешают на деревьях, трусов и оплошавших в бою, а также обесчестивших свое тело топят в грязи и болоте, забрасывая поверх валежником… На тех же собраниях также избирают старейшин, отправляющих правосудие в округах и селениях…

Если дело дошло до схватки, постыдно вождю уступать кому-либо в доблести, постыдно дружине не уподобляться доблестью своему вождю. А выйти живым из боя, в котором пал вождь, – бесчестье и позор на всю жизнь; защищать его, оберегать, совершать доблестные деяния, помышляя только о его славе, – первейшая их обязанность: вожди сражаются ради победы, дружинники – за своего вождя… Гораздо труднее убедить их распахать поле и ждать целый год урожая, чем склонить сразиться с врагом и претерпеть раны; больше того, по их представлениям, потом добывать то, что может быть приобретено кровью, – леность и малодушие…

Селятся же германцы каждый отдельно и сам по себе, где кому приглянулись родник, поляна или дубрава. Свои деревни они размещают не так, как мы, и не скучивают теснящиеся и лепящиеся одно к другому строения, но каждый оставляет вокруг своего дома обширный участок, то ли чтобы обезопасить себя от пожара, если загорится сосед, то ли из-за неумения строиться. Строят же они, не употребляя ни камня, ни черепицы; все, что им нужно, они сооружают из дерева, почти не отделывая его и не заботясь о внешнем виде строения и о том, чтобы на него приятно было смотреть…

Браки у них соблюдаются в строгости, и ни одна сторона их нравов не заслуживает такой похвалы, как эта… Прелюбодеяния крайне редки; наказывать их дозволяется незамедлительно и самим мужьям: обрезав изменнице волосы и раздев донага, муж в присутствии родственников выбрасывает ее из своего дома и, настегивая бичом, гонит по всей деревне; и сколь бы красивой, молодой и богатой она ни была, ей больше не найти нового мужа. Ибо пороки там ни для кого не смешны, и развращать и быть развращенным не называется у них идти в ногу с веком. Но еще лучше обстоит с этим у тех племен, где берут замуж лишь девственниц и где, дав обет супружеской верности, они окончательно утрачивают надежду на возможность