Франкизм в Испании. Истребление несогласных - Пол Престон

касались обманов, секретных приказов и кодов, отдававшихся этим Касорлой подчиненным ему агентам, чтобы людей, освобожденных из-под стражи народными трибуналами, якобы выпустили из государственных тюрем, где они содержались по его приказу, но на самом деле доставили в подпольные тюрьмы и в отряды ополчения коммунистов, чтобы использовать их на фронте для строительства «укреплений»… (по его словам). Я заявляю, что готов предстать перед любыми органами или комитетами с документами, чтобы разоблачить подлую «политику», которая проводилась в Совете по охране общественного порядка сначала Сантьяго Каррильо и Серрано Понселой, а в последнее время и Хосе Касорлой.

На суде в 1940 году Касорлу обвинили в том, что он отправлял правых заключенных в отряды, которыми командовали Листер и Эль Кампесино, якобы для работы на фортификационных сооружениях, в то время как на самом деле их отправляли на казнь.

Далее Мельчор Родригес использовал случай Рикардо Пинтадо-Фе в качестве иллюстрации того, что он назвал «бесчинствами, совершавшимися “коммунистическими” и “прокоммунистическими” ордами с полицейскими значками и удостоверениями по приказу советника Касорлы», и того, «как в Checas “коммунистов”, превращенных в подпольные тюрьмы, похищенных мужчин и женщин держали по несколько дней, недель и месяцев на основании одних доносов, реальных или ложных, посредством чего совершались всевозможные личные преступления против всех элементарных законов, писаных и человеческих»[1280].

Последовавший за этим скандал привел к столкновению между министрами-коммунистами и министрами-социалистами в кабинете. Ларго Кабальеро, и без того раздраженный популярностью Мияхи, замял конфликт, просто распустив 23 апреля Хунту обороны. Он не потрудился поставить в известность Мияху, который узнал об этом решении из газет. Вместо Хунты был сформирован новый городской совет Мадрида[1281]. Несмотря на заявления анархистов о том, что следственная комиссия, созданная 15 апреля, собирала неопровержимые доказательства того, что Касорла руководил сетью секретных тюрем, в которых активистов CNT допрашивали, часто пытали и иногда казнили, ее отчет так и не был завершен, поскольку роспуск Хунты лишил ее какой-либо юрисдикции в отношении поднятых вопросов. 25 апреля Касорла, передавая полномочия новому национальному генеральному директору службы безопасности Венсеслао Каррильо, заявил, что приветствует любое расследование, которое может быть проведено. Венсеслао, отец Сантьяго, похвалил работу Касорлы по обеспечению безопасности на улицах Мадрида. В статье, опубликованной на следующий день, сам Касорла написал, будто молчал только потому, что ожидал результатов следствия, а теперь мог свободно высказаться. Он осудил так называемый словесный терроризм тех, кто умоляет лично и нападает на публике, – явная отсылка к Мельчору Родригесу и случаю Пинтадо-Фе. Далее Касорла выступил в защиту своего прошлого от «тех, кто, недавно войдя в CNT-FAI, использовал профсоюзный билет, чтобы скрыть свое темное прошлое и действовать в ущерб интересам антифашистских масс»[1282]. Два дня спустя коммунистическая пресса опубликовала новость о раскрытии сети пятой колонны, использовавшей членские билеты CNT[1283].

В контексте столкновений между коммунистами и CNT становится очевидной необычайная свобода прессы в тяжелых условиях военного времени. Обличения в прессе CNT предполагаемых злоупотреблений со стороны полиции и тюремных служащих являются примечательным свидетельством соблюдения демократических норм в зоне контроля республиканцев. Еще более примечательными в этом отношении были некоторые из решений народных трибуналов. Например, оправдательные приговоры по делам ополченцев-анархистов, застреливших Пабло Ягуэ, и сторонников мятежников, таких как Агустин Муньос Грандес или Бобби Деглане. Еще более поразительными являлись приговоры, вынесенные трибуналами как анархистам, так и коммунистам, признанным виновными в кражах или убийствах. В зоне контроля мятежников ничего подобного не было, и уж тем более там не происходило ничего похожего на отмену генералом Мияхой операции посольства Сиама как незаконной, создание мадридской Хунтой комитета для расследования обвинений анархистов в неправомерных действиях полицейских или настойчивое требование республиканского правительства вести борьбу с пятой колонной в соответствии с законом. Касорла был глубоко разочарован тем, что, по его мнению, многим людям удавалось избежать наказания из-за слабости мер безопасности.

К концу 1936 года беспорядочное насилие было в основном взято под контроль, и новая система народного правосудия работала относительно эффективно. Процедуры и широкие возможности для защиты обвиняемых резко отличали республиканское правосудие от упрощенных судебных процессов в зоне контроля мятежников. Росло число случаев, когда с представителей духовенства снимались обвинения в нелояльности режиму[1284]. Действительно, до 1938 года, как показали частые оправдательные приговоры, которые Касорла пытался отменить превентивными арестами, суды часто грешли снисходительностью. Процесс над капитаном Рамоном Роблесом Пасосом, состоявшийся 26 января 1937 года в чрезвычайном суде, и параллельная судьба его старшего брата Хосе, обвиненного в шпионаже в пользу пятой колонны, наглядно демонстрируют работу как республиканской судебной системы, так и служб безопасности и их советских советников.

Тридцатисемилетний капитан Роблес Пасос был «африканцем»-реакционером. В начале войны он работал инструктором в Пехотной академии, расположенной в толедском Алькасаре[1285]. Он находился в Мадриде, когда его товарищи по восстанию заняли Алькасар. 21 июля 1936 года Роблеса Пасоса, направлявшегося к ним, арестовали в Хетафе на юге столицы и доставили в checa на улице Пасео-де-лас-Делисиас (Paseo de las Delicias). Он поклялся в верности Республике и через несколько часов был освобожден, получив приказ явиться в военное министерство. Несмотря на то что он не явился на военную службу, он оставался на свободе до 16 октября, когда его арестовали агенты Комиссариата Буэнависта. Роблеса Пасоса обвинили в нарушении присяги на верность Республике и посадили в тюрьму «Модело». Удивительно, но он избежал эвакуации и последующей расправы над заключенными 7, 8 и 9 ноября. Это говорит о том, что за ним присматривал кто-то очень влиятельный. И вряд ли было случайностью то, что с конца августа его старший брат Хосе работал на какой-то должности в советском посольстве.

17 ноября Рамона перевели в тюрьму возле арены для боя быков Лас-Вентас, где он оставался до тех пор, пока 26 января 1937 года его не судили за нелояльность. Роблес Пасос еще раз поклялся в полной лояльности Республике и был временно освобожден при условии, что будет являться в суд 15 и 30 числа каждого месяца. Он не сделал этого, и 27 февраля его снова вызвали в суд. Тогда он направил подобострастное письмо председателю суда («который вы возглавляете с таким достоинством»). В нем Роблес Пасос просил судью сообщить «товарищам по суду», что он не сможет явиться в соответствии с приказом на совершенно лживом основании, будто 24 февраля