Тарзан неукротимый. Тарзан Грозный. Тарзан и Золотой лев - Эдгар Райс Берроуз

спасаясь от удара, рванулся вперед и схватил его, в тот же миг швырнув вторую дубинку в очередного противника. Хо-дон, в которого он вцепился, моментально потянулся к ножу, однако человек-обезьяна перехватил его руку. Последовал резкий рывок, хрустнула кость, раздался болезненный крик, а в следующий миг Тарзан поднял воина, отрывая от земли, и выставил, словно щит, перед его товарищами, отступая к воротам. Рядом с Тарзаном стоял единственный факел, освещавший вход на территорию дворца. Стражники надвигались, желая выручить товарища, когда человек-обезьяна поднял свою жертву высоко над головой и швырнул на того, кто шел первым. Стражник упал, еще двое, наступавших сразу за ним, растянулись на земле, споткнувшись о него, а человек-обезьяна схватил факел и метнул подальше, где он и погас, ударившись о тела тех, кто возглавлял прибывшее подкрепление.

В наступившей темноте Тарзан растворился на улицах Ту-лура за дворцовыми воротами. Какое-то время он слышал топот погони, но затем преследователи, по-видимому, свернули: звук шагов начал удаляться в сторону Джэд-ин-лала. Это значило, что погоня отправилась искать не в том направлении, поскольку он нарочно повернул на юг от Ту-лура, намереваясь сбить их со следа. На окраине города он сразу же повернул на север, в ту сторону, где находился Э-лур.

Он знал, что впереди лежит Джэд-бол-лал, по берегу которого придется пройти, после чего пересечь реку, вытекающую из большого озера, на берегу которого стоит Э-лур. Он не знал, какие еще препятствия повстречаются ему на пути, но был уверен, что быстрее доберется пешком, чем если попытается украсть каноэ и отправится на нем вверх по течению, управляя с помощью единственного весла. Он намеревался как можно больше увеличить расстояние, отделявшее его от Ту-лура, прежде чем ляжет спать, поскольку не сомневался, что Мо-сэр не смирится с его потерей так просто, а с рассветом или даже раньше обязательно отправит за ним погоню.

В паре миль от города он вошел в лес и здесь наконец в полной мере ощутил себя в безопасности, чего не ощущал никогда на открытых пространствах или в городах. Лес, джунгли, был его по праву рождения. Ни одно существо, передвигающееся по земле на четырех лапах, скачущее по деревьям или ползающее на брюхе, не имело преимуществ перед человеком-обезьяной в его родной стихии. Миррой и ладаном казались сырые землистые запахи гниющей листвы носу великана тармангани. Он расправил широкие плечи и вскинул голову, наполняя легкие тем воздухом, какой любил больше всего на свете. Густой аромат тропических цветов, смешанные запахи бесчисленных жизней джунглей приятно пьянили его, куда сильнее, чем все самые выдержанные вина цивилизации.

Он забрался на деревья, не из необходимости, а из чистой любви к необузданной свободе, в которой ему так долго было отказано. Хотя уже стемнело и лес был ему незнаком, он все равно двигался с уверенностью и легкостью, которые были порождены скорее каким-то сверхъестественным чутьем, чем даже удивительными умениями. Он услышал, как джэ рычит где-то впереди, как траурно ухает сова справа, такие знакомые звуки, внушавшие ему вовсе не чувство неприкаянности, как это могло бы случиться с вами или со мной, но, напротив, чувство дружеского плеча, ведь они говорили о присутствии его соседей по джунглям, а враги они или друзья, это было человеку-обезьяне не важно.

Наконец он добрался до небольшого ручья в том месте, где деревья размыкали свои кроны, и ему пришлось спуститься на землю и переходить вброд. На другом берегу он замер, словно его божественная фигура обратилась вдруг из плоти в мрамор. Только раздувавшиеся ноздри выдавали пульсировавшую в нем жизнь. Он долго стоял так, а затем осторожно и беззвучно, по давно укоренившейся привычке, снова стремительно ринулся вперед, однако все в нем теперь выдавало целеустремленность. В каждом движении этих стальных мускулов, перекатывавшихся под гладкой загорелой кожей, чувствовалась определенность и решительность. Он теперь двигался к некой цели, которая совершенно точно была для него гораздо важнее, чем его возможное возвращение в Э-лур.

И вот так он наконец подошел к подножью громадного дерева и здесь остановился, всматриваясь в листву над головой, где проступали размытые контуры грубого, неуклюжего прямоугольника. Что-то сдавило Тарзану горло, когда он плавным движением поднялся на ветки. Ощущение было такое, словно сердце пытается выпрыгнуть из груди, то ли от величайшего счастья, то ли от величайшего страха.

Перед грубым убежищем, сооруженным среди ветвей, он остановился, прислушиваясь. Изнутри до его чувствительных ноздрей донесся тот же восхитительный аромат, который привлек его внимание, заставив остановиться у небольшого ручья в миле отсюда. Он присел на ветке рядом с маленькой дверцей.

– Джейн, – позвал он, – душа моя, это я.

Единственным ответом ему был внезапный полувздох и полуах, а затем звук падения тела на пол. Тарзан заторопился, пытаясь снять кожаные ремешки, удерживавшие дверь, но они были закреплены изнутри, наконец, выведенный из себя новой задержкой, он схватил всю загородку одной могучей рукой и единым движением вырвал ее целиком. А затем стремительно проник внутрь, чтобы обнаружить безжизненное с виду тело своей подруги, распростертое на полу.

Он подхватил ее на руки; сердце у нее билось; она дышала, и он уже скоро понял, что она попросту лишилась чувств.

Когда Джейн Клейтон пришла в сознание, оказалось, ее крепко держат сильные руки, а ее голова покоится на широком плече, на котором так часто в прошлом успокаивались все ее страхи и рассеивались печали. Сначала она вовсе не была уверена, что все это не сон. Ее рука робко потянулась к его щеке.

– Джон, – прошептала она, – скажи, это правда ты?

В ответ он сильнее прижал ее к себе.

– Это я, – ответил он. – Только у меня что-то в горле застряло, – проговорил он прерывающимся голосом, – и потому мне трудно говорить.

Она улыбнулась и теснее прижалась к нему.

– Господь был добр к нам, Тарзан из племени обезьян, – сказала она.

Некоторое время оба молчали. Было достаточно того, что они воссоединились и каждый знал, что другой жив и в безопасности. Но наконец дар речи вернулся к ним, и, когда взошло солнце, они все еще разговаривали – так много надо было рассказать друг другу; так много вопросов надо было задать и на столь многие ответить.

– А Джек? – спросила она. – Где он?

– Я не знаю, – ответил Тарзан. – Последнее, что я слышал о нем, – он был на аргоннском фронте.

– Так, значит, наше счастье не совсем полное, – произнесла она, и нотка грусти прозвучала в ее голосе.

– Нет, – отозвался он, – но то же самое могут сказать и бесчисленное множество других английских семей в наши дни; пусть счастье нам заменит гордость.

Она покачала головой.

– Я хочу, чтобы мой мальчик был рядом, – сказала она.

– Я тоже хочу, – согласился Тарзан, – и мы вполне можем встретиться с ним. Он был в полном порядке,