Золотая петля Кызыргана - Алексей Дмитриевич Козловский

сельсоветский предупредил, мол, завтра вас кулачить будут. Дед говорит сыну: «Тикайте, а мы с бабкой останемся, пущай свет горит, вроде все дома! Наши детей в телегу покидали – и… только их и видели. На прииски подались, а потом вот сюда, Пантюхе, написали, а тот в ответ сообщил, что теперь по здешним местам госсовхозы открываются, леспромхозы. Людей безо всяких документов берут…

– Прямо без документов? – засомневался физрук.

– А хошь прямо, хошь криво. Деда с бабкой и с документами ажно за Ишим загнали, так и сгинули там.

– И не справлялись после? – Николай Алексеевич с сожалением посмотрел на рассказчика.

– Говорю же, сидели ниже травы, тише воды. – Пантелеймон Прокопьевич задумался, а потом продолжил: – Так и сгинули в Приишимье. Сестра наша младшенькая сильно работящая была, её за работу к ордену представляли, а бумаги подняли: шалишь девка, только на почётную грамоту потянула.

– Думаю её попроведовать. – Иван Тимофеевич устало расправил плечи. – Ксюшу нашу, она где-то на хуторе, ближе к Шории, замужем за шорцем Мухасом, и сама на их манер Сене прозывается.

– Ты на ноги скор, Иван, а я дальше нашего посёлка и не решаюсь передвигаться…

Старцев сразу накогтился, живой материал сам в руки плыл. Он старался не перебивать собеседников. Не каждый день так, без понуждений удавалась послушать о прежней жизни, но и тут внёс свою лепту:

– Люди, напуганные страстями былых годов: ежовщиной, бериевщиной, старались и через много лет держать язык за зубами, не давать волю своим суждениям о прожитых днях своей молодой жизни. Моя бабка рассказывала: «Выглянула за ворота, а мимо человек идёт, с лица – жёлтый и в чёрной бурке, это летом-то! «Дай, мать, водицы испить», – а бабка и спрашивает, мол ты кто? – «Я ежовец, – говорит, а там пойми, что за ежовец, тот, которого репрессировали, или тот, который сам людей мордовал». – Даже про войну фронтовики опасались рассказывать всю правду. Красногорский писатель Виктор Петрович Астафьев всё как есть описал, так его сначала ругать принялись, а потом спохватились, с чего мужика гнобили? Овсянку, малую его родину, взялись облагораживать, памятник ему с женой во дворе дома, где они жили, соорудили, а поодаль, над Енисеем, персонажу его повести «Царь-рыба» на смотровой площадке поставили здоровенную такую рыбину на подставке.

Наконец свидетели живой истории спустились с небес на землю, и разговоры пошли о таёжных промыслах, о таёжных байках и небылицах, собкор деликатно подкатился с вопросом, чувствовалось, что эта тема давно беспокоит Германа:

– Вы, Иван Тимофеевич, столько лет тайге посвятили, а как же медведи?

– Как медведи, говоришь, а никак, я заговорённый.

– Заговорённый? – переспросил Старцев. – И чем же такой феномен объяснить?

– Толкуется очень просто. Помнишь, Пантюха, в экспедиции девчонка была, совсем с виду пигалица. Вот я за ней и приударил. Девчонка словно шимела, на одном месте сорок дырок вертит. – Рассказчик внимательно посмотрел на внимающих ему слушателей. – Шалишь, думаю, деваха. Всё равно я тебя уломаю. Уведу в тайгу и сделаю так, будто заблудились. Нарочно в саму чащобу завёл. Страхи, знамо, всяческие придумываю. Выбрал место, где суше, а тогда ещё комар не поднялся, почти как сейчас…

Слушатели насторожились, только Пантелеймон Прокопьевич в бороду похмыкивает, вроде бы стыдится за друга.

– Завёл я её в самую чащу и делаю вид, что, куда дальше идти, не знаю. Вид-то делаю, а к рубашечке её под энцефалиткой руки протягиваю. Девчонка моя уворачивается. «Ладно, – решаю, – шалишь», и будто в сторону направляюсь от девахи.

– В сторону с энцефалиткой? – хохотнул Старцев.

– Не спеши, паря, но не в этом дело. Только я за куст заступил, а оттеда навстречь, вот такая зверюга, как рявкнет. Ну, думаю, хана мне: отъелся бобик, жучка сдохла, и тут кто-то в ладоши захлопал, не то чтобы громко, но медведь услыхал. Глянул в ту сторону, где я деваху оставил, и ажно попятился.

– С ружьём девчонка была? – не унимался собкор.

– Какой там, говорю же в ладоши захлопала, а медведь ещё разочек рявкнул напоследок – и тикать, только задок медвежий заподпрыгивал. Девчонка же хлопает в ладоши и смеётся. Допёр я умишком своим нескладным, что неспроста всё это, про хотелки свои забыл и пытать её стал, что к чему. – Иван Тимофеевич перевёл дух и снова за своё: – Девчонка мне объясняет, мол, заговорена я, Ваня, ни волк, ни медведь, да и вообще всякая лесная напасть меня взять не может.

Журналист с физруком как рты раскрыли, так и остались с раскрытыми ртами, правда, Старцев поинтересовался насчёт дальнейшего развития событий.

– А дальше стал я девку пытать, в конце концов открылась она мне и потом то ли в шутку, то ли на полном серьёзе предложила:

– Хошь, Ваня, я и на тебя заклинание положу, только штоб оно силу набрало в твоём грешном теле, ты прямо с этого дня ровно полгода женщину знать не должен. – И положила мне ладошку свою махонькую на мою глупую черепушку, прошептала что-то, переспросив, мол, помню ли я про её наказ? Я, как истукан, башкой закивал, а она кофтёнку свою распахнула…

Старцев с физруком уши навострили:

– Да ты, Тимофеич, кладезь мудрости.

– Никакой я не кладезь, только смотрю я на её козьи грудки, а у меня после встречи с медведем не только ум отшибло, но и всё другое по мужской части.

– Дальше-то вытерпел полгода? – опять Старцева любопытство взяло.

– Вовсе и терпеть не пришлось. Полгода меня от женского пола, как от рвотного зелья, воротило, зато после…

– А медведь?

– Медведи меня за версту обходят. Жаль, что у Пантюхи жена уехала, мы бы с ним по тайге прогулялись, навели шороху.

Пантелеймон, слушая повествование своего друга, только похмыкивал, а Старцев подумал, что если бы мужики курили, то самое время завернуть цигарки и, пуская дым к потолку, продолжить травить байки. Правда, физрук решил слегка Старцева уесть, словно отыгрываясь за его прошлую болтовню по дороге к Аскизу:

– Слушаю я тебя, Герман Николаевич, ты как будто родился среди кержаков.

– Да, наша фамилия среди староверов известная.

– Фамилия известная, а с чего они тебя Германом назвали, вообще ни в какие ворота не лезет?

– Германом – это в честь космонавта номер два – Германа Степановича Титова. Тот тоже нашенский, с Алтая.

– Не скажи только, что и он из семьи староверов.

– А вот чего не знаю, того не знаю. При коммунистах на этот счёт сильно-то не распространялись.

– Знаю, вот, казалось бы, к Гагарину, какие претензии. – Физрук даже сел на кровати. – Так нет же, за кордоном пустили слух, что наш Юрий