Золотая петля Кызыргана - Алексей Дмитриевич Козловский

– Зачем нам гостинца, у меня в Аскизе единоверец живёт.

– Сколько же вас, староверов, было? Вся Сибирь-матушка ссыльными забита.

– Прежде, Николай Алексеевич, все единой веры были, а потом, как реформу навели, кто несогласен был, куда попало раскидали. Ох, намаялся народишко. Здесь неподалёку, за Абаканом, село есть, по-теперешнему – Бондарево, так там старец жил, Тимофей, тоже ссыльный, а с самим Львом Николаевичем переписку держал.

– Что за Лев, да ещё Николаевич, неужели Толстой?

– Толстой и есть.

– Уважал граф простых людей, – проявил свою эрудированность Старцев. – Он ему книжку издал, на пяти европейских языках перепечатали, а всё почему? Потому что Бондарев труд простой, крестьянский уважал и призывал всех трутней, наподобие нас с тобой, Николай Алексеевич, землепашеством заниматься как основой всего существования человека.

– Ты ещё скажи, что труд учителя не нужен? – огрызнулся снова физрук.

– Учителя – нужен. Он сам как бы учителем был, для народа.

– А я учитель, по-твоему, для сопляков?

– Ты, Николай Алексеевич, лучше за дорогой следи, а то хотя здесь всего лишь райцентр, а служителей правопорядка хватает… Физрук, поняв бесполезность спора со Старцевым, переключился на Ивана Тимофеевича, у которого он поминутно консультировался насчёт места проживания его давнего знакомого, пока не нашли искомый адрес.

2

Плотниковский знакомый, оказалось, жил в просторном, рубленном из лиственницы пятистенке, который хозяином был не единожды перестроен и расширен дополнительно. Скорей всего, семья была у друга Ивана Тимофеевича немаленькая, а теперь, когда все разъехались, места для ночевальщиков и ещё два раза по столько вполне хватило б.

– Дому сто годков, а вдарь обушком по бревну, аж звенит, – похвастался вышедший встречать гостей владелец дома. – Дак это вы вовремя подоспели, моя Селестина к родне поехала, в Абазу, а я вот один домовничаю.

Хозяина крепкого строения звали Пантелеймон Прокопьевич, и он сильно смахивал обличьем и повадками на Ивана Тимофеевича, хотя и был он, как потом выяснилось, лет на десять постарше своего друга.

– Вы не братаны, случаем? – полюбопытствовал Старцев у Плотникова.

– Все мы братья и сестры, – уклончиво ответил тот, и Герман больше с вопросами к мужикам не приставал.

Друг или брат Ивана Тимофеевича жил на окраине райцентра. Из разговора двух единоверцев стало понятно, что сам хозяин дома попал в село, верней, на шахту, которая была неподалёку, где-то в тридцатые годы, что вовсе не удивляло; Лыковы вот аж куда забрались, вёрст за четыреста в тайгу, так что Пантелеймону Прокопьевичу ещё повезло.

За вечерней трапезой разговор зашёл о таёжных промыслах. Иван Тимофеевич вопросы о добыче золота в здешних краях старался обходить стороной. Больше на прошлую жизнь старики налегали, и два слушавших их грамотея вынуждены были постигнуть чуть ли не всю историю возникновения Аскиза от конца восемнадцатого века до наших дней.

– Тут первоначально церква была Петра и Павла.

– Как в Петербурге, тоже Петропавловская крепость на Заячьем острове построена Петром, – уточнил Старцев.

– Ни тогда, ни сейчас без веры никуда.

– Как моя бабка говорила: «Без Бога не до порога».

– У старых людей свой устав был, – заметил Старцев.

– Устав был свой, а жили не хуже нашего, – процедил сквозь зубы физрук.

– По-разному жили, я тут одно время наладился своему единоверцу дом в Магинске помочь рубить, неподалёку от Пристани. Место хорошее, однако низковато будет. От болота дамбою невысокой отгорожено, – стал рассказывать, чтобы занять время гостей, Пантелеймон Прокопьевич.

– Чего же на болотине-то? – спросил Иван Тимофеевич. – Нечто получше выбрать не смогли?

– Не смогли, там город, чай, места все хорошие заняты, а и здесь ладком с Божьей помощью срубили, зато удобно. Хочешь на пароходе до Красногорска, а хошь до Дудинки. Тамошние жители приспособились помидоры ростить, а в конце лета северяне у них ящиками скупали, зелёные ещё, бурые, пока везут, аккурат поспеют. Тогда ГЭСов энтих на Енисее не было, путь до самого Ледовитого океана открыт, вот люди на пароходах и наладились вдоль реки шастать, а где люди копошатся, там и жизнь: музыка с проходов на всю пристань играет, бабки на базарчике огородным овощем торгуют, инвалиды безногие на своих колясках меж ларьков шнырят, милостыню просят, а то на гармошках приспособились подаяние зарабатывать, а к гармошке баночка консервная приспособлена. Кому жалко этот продукт войны, тот свои медяки, а то и серебрушки кидает. Тогда после войны таких болезных людей много по вокзалам да пристаням было. – Хозяин дома принялся рассказывать, как хорошо теперь земляку в Магинске жить. – А чего, на пенсии, запасётся дровами, у них там на подворьях и скотину люди держали, правда, в стадо гонять не близко и встречать надо, а если не встретишь, так сама приде, и стоит, мычит под калиткой. – Пантелеймон Прокопьевич посмотрел на молодёжь. – Корова, она умней некоторых молодых людей.

«Молодым людям» такое сравнение не приглянулось, и Старцев вернул хозяина дома к прежним воспоминаниям.

– На пристани рабочий люд проживал, речники: капитаны там, механики, и прочая пароходная обслуга, а на речном вокзале буфет был и столовая на набережной неподалёку.

– Мужик, которому дом рубил, – не кормил вас, что ли? – усмехнулся Иван Тимофеевич.

– Зачем не кормил, завсегда пожалуйста, а иногда захочется чего-нибудь из городских блюд или пивка, там ларёк был от местного пивзавода, хоть бочковое, хоть в бутылках. Даже дрожжи свежие продавали с местного дрожжевого заводика. – Старик тяжело вздохнул. – На дрожжах Мокей Иванович бражку ставил.

– К бражке ещё кой-чего требуется, сахар, к примеру, – уточнил физрук.

– Можно ранетки, картошку, даже на изюме годится. От них барда остаётся, свиней подкармливать.

– Выходит, ты, Пантюха, тоже на свово Мокея батрачил, как в старые времена? – Иван Тимофеевич сладко потянулся.

– В старые, надо полагать, установка была другая. – Физрук решил заступиться за разговорившегося старика.

– Истину глаголешь, молодой человек, – подхватил хозяин дома. – У моего тятеньки несколько лошадей было, коровы, овцы. Бабка рассказывала, что мы батраков не обижали. Сами вместе с ними спины гнули и обедали вместе и без этого. – Старик выразительно прищёлкнул себя по горлу. Потому даже пьянчужки про зелье забывали.

– Зато теперь без бутылки дело стоит, как бельё на морозе, колом, – заметил Иван Тимофеевич. – Всё коллективизация, растакую мать, когда раскулачивали, то эти твои примерные работники первыми на хозяйское добро позарились. Ещё люди в дому, а голытьба уже сундуки кверху дном выворачивала да на себя всяческие хараборки натягивала. Забыл Пантюха?

– Почему забыл, мы как здесь оказались: отцовых мать и отца с вечера секретарь