Золотая петля Кызыргана - Алексей Дмитриевич Козловский

– А то моя Ганна совсем без тебя, Степановна, заскучала. – Только гостевание это продолжалось недолго, уже на следующее утро скрип старой телеги и переступание конских ног за забором извещали, что бабушкино отсутствие закончилось.

С приездом бабушки день наполнялся счастьем и радостью, как наполняется вечером пузатая стеклянная банка шипучим парным молоком. Молоко давала Майка, облезлая, с рыжими подпалинами на боках корова – предмет бабушкиных забот и огорчений. Андрейке казалось, что Майка старее самой бабушки, а та до того привыкла к корове, что представить их порознь нет никакой возможности. Корову выгоняли пастись на луг, или как его звали, – болото. На болоте росла плохая трава – куриная слепота и пикульки.

Любимым занятием бабушки были воспоминания об Андрейкином отце: «Отец твой на трубе хорошо играл, семнадцать вальсов знал. Да ты не кивай, не кивай, ты его уже не помнишь, отца-то. Бывалоче, на пристань из колхоза, где Андрей Харитонович председательствовал, приедете, ты зараз ко мне притулишься, тихий такой – всё пряник мусолишь, а он строго так спросит: «Бабушку угостил?» – Ты и тогда уже хитрющим был: «Я ещё маленький!» – Харитонович посмотрит на меня и с укором скажет: «Ты не маленький, ты дурный», – так и скажет. – При воспоминании об отце у Ветликого, уже нынешнего, всегда пересыхало в горле, не мог он простить ни матери, ни деду, что в результате той давней ссоры не стало отца. Всем, кто был тогда за столом, отмотали на всю катушку, указы в ту пору были строгие, срока́ большие, и амнистий близких не предвиделось, а значит, внук плавно перешёл под воспитательное крыло бабушки, то есть переехал в Магинск на постоянное место жительства. Надо сказать, что бабушка эта не была Андрею родственницей. Когда-то они со своей семьёй перебрались из Рассеи в Магинск. Бабашка работала на заезжей от колхоза, в котором председательствовал Андрюшкин отец. Так они и познакомились, однако бабу Дусю Ветлицкий всегда считал родною, и когда встал вопрос, кто же возьмёт опекунство над маленьким сорванцом из деревни, что в тридцати верстах от города, бабушка вцепилась в сироту, как в самое близкое существо. С тех пор городская окраина, дом на пристанской улице и чужая бабушка стали для маленького Андрюшки своими. Бывало, после обеда новоявленный внук лежит на широком крыльце, бабушка сидит подле, а за её спиной облака плывут, как белые гуси в сказочную страну, и если сильно скосить глаза, то, даже лёжа на спине, можно увидеть за рекой, над берегом сосновый бор – тёмный, угрюмый, из давней малиновой сказки. Бабушка занята вязаньем, но для настоящего дела она стара, и тонкие вещи, похожие на те, что доставала из сундука, вывязать не может, а потому вяжет из ссученных тряпок круглые коврики под ноги. Вяжет эти круги, выводит бесхитростные узоры и рассказывает:

– Твой отец душевный человек был. Мы с ним народные песни часто пели, с Андреем Харитоновичем, я запою, а отец твой слушает, не вступает, а вскоре не выдержит: «Куда, Степановна, забралась», – только и скажет, а дальше уже сам ведёт.

Бабушка, склонив голову, тоненько напевает что-то грустное, длинное, пока слезинка по щеке не скатится чистая-чистая. Андрюшка удивляется: глаза у бабушки мутные, кисельные, а слезинка чистая, и щека, по которой она катится, морщинистая, загорелая, а всё одно чистая.

Щека у бабушки крепкая, руки тоже неслабые, но самая крепкая у бабушки нога. Нога эта – тайная зависть Андрюшки, блестящий, поскрипывающий кожей и стяжками протез скрыт под толстым бабушкиным чулком. Внучок недоумевает, с чего это бабушка жалуется на свою ногу. Сколько занятий можно проделывать с ней: смазывать по вечерам вазелином из маленькой, закрытой пергаментом склянки, ключиком подтягивать блестящие гайки, вырезывать и подкладывать в железную пятку резинки и кожинки, наверное, чтобы меньше эта самая железная бабушкина нога скрипела. Будь такая нога у Андрея, можно было напоказ крепко постучать палочкой по ноге – и нисколечко не больно, или, на удивление соседским мальчишкам, поковырять сквозь чулок шилом, потому что нога как настоящая, но он жалеет бабушкину ногу и вечером, когда бабушка, отстегнув её, тяжело мнёт руками бесчувственную покрасневшую култышку, Андрейка осторожно гладит ничейную ногу, гладит и уже не завидует бабушке.

С приставной ногой много не набегаешь, и поэтому бабушка частенько посиживает за воротами на лавочке и, низко склонив голову, черкает палочкой по песку. Степенные пристанские возчики знают бабушку.

– Сдарова, Степановна, – рычит чёрный перс Замон.

– Здравствуйте, здравствуйте, – кивает головой бабушка. Она жалеет перса и немного стесняется его. – Дюже далеко залете, – говорит она, как бы в себя, и гладит внучонка по голове, а ему так охота прокатиться в телеге, но ни за что на свете не сядет он в страшную персову колымагу.

– Бабушка, бабуш… – теребит он бабушку, – а чего ты жалеешь Замона? Он страшный такой. Ехал бы к своим персам.

Андрей не понимает, как можно, имея такого коня, не уехать куда-нибудь далеко, тем более в Персию, там, говорят, слепое солнце и сахарные финики растут прямо на деревьях. То, что финики растут прямо на деревьях, ставит под сомнение всю историю с Персией, но тогда откуда же взялся лохматый загадочный перс Замон? Тот хоть и перс, но очень сильный. Как-то Андрейка бегал потихоньку от бабушки на пристань, насобирать жестяных пробок от выпитого народом пива и видел, как перс снимает с телеги пузатые, перетянутые широкими, как солдатские ремни, обручами бочки.

«Ишь ты, паровик!» – восхищался мальчишка и нарочно крутился возле ларьков. Посещение пристани – для Андрюшки праздник. Баржи, катера, пароходик, трапы, чемоданы, торговки зелёным луком, вертлявые незнакомые парнишки, лошади, пассажиры – всё визжит, свистит, шлёпает и скрипит невообразимым образом, а солнце так раскаляет ревущий воздух, что спасу нет.

«Персия, чисто Персия!» – восхищается мальчуган. Ему хочется везде успеть, посмотреть на пароход и гульбу развесёлых грузчиков, вихрем промчаться мимо ошарашенных горластых торговок и, заглянув в кособокое окно парикмахерской, состроить рожицу забулдыге Иоське. Хоть разорвись, а пристань шумит, как дивная Персия, кажется, даже финиковые пальмы зацвели меж бесчисленных пыльных акаций на берегу. Даёшь финики, Персию, солнце! Да здравствует чудесный и страшный перс Замон!

Вспомнив Замона, маленький нарушитель устава пристанского дома, как подстёгнутый, кидается обратно. Звёздчатые жестянки болтаются под рубахой, карябая живот и выстукивая бесшабашный пиратский марш. Завидев несущегося домой внука, бабушка приподнимается с лавочки и грозит ему палкой.

– Бабушка, там перс, пароходы, пробки, – визжит от восторга Андрейка и подбрасывает в воздух целую горсть блестящих сокровищ от