История богатства на Западе. Как боги среди людей - Гвидо Альфани

(когда доли верхних 1 % составляли 32,7 % и 51,4 % соответственно), нивелируется при рассмотрении доли 10 % самых богатых. Согласно Пикетти, примерно в 1810 году 10 % самых богатых людей владели 82 % общего богатства, в то время как в конечной точке моих оценок для доиндустриальной Италии, в 1800 году, 10 % самых богатых людей владели 79 % общего богатства. Однако наиболее важным выводом является то, что темпы роста доли всех верхних процентилей – 1 %, 5 % и 10 % – в Европе в течение XIX века, по-видимому, были почти такими же, как в Италии в период 1550–1800 годов21.

Впечатляющая последовательность долгосрочной тенденции к росту неравенства порождает много интересных вопросов о его причинах. Исчерпывающий отчет о спорах на эту тему, продолжающихся и поныне, дать невозможно. Достаточно будет краткого обзора с предоставлением полезной справочной информации22. Некоторые из упомянутых здесь факторов будут подробно рассмотрены в других главах, с особым акцентом на те, которые более четко связаны с увеличением концентрации богатства у верхушки.

График 2.4

Доля богатства 1 % самых богатых людей в Европе, 1300–2020 годы

Примечание. Данные по Италии представляют собой среднее значение для Савойского и Флорентийского государств, Неаполитанского королевства (Апулия) и Венецианской республики (оценки скорректированы с учетом людей, у которых отсутствовала собственность). О Флорентийском и Савойском государствах имеется информация только до 1500 года. Данные по Европе – среднее значение по Франции, Великобритании и Швеции. Данные по Великобритании до 1875 года относятся только к Англии (плюс Уэльс с 1670 года). Данные приведены с десятилетним интервалом.

Первое, на что следует обратить внимание, – это уравнивающая сила крупномасштабных катастроф. Многие ученые отмечали этот факт применительно к XX веку, когда мировые войны привели к снижению имущественного неравенства, в первую очередь за счет уничтожения капитала (физического и финансового). Так что снижение неравенства, главным образом, не было следствием перераспределения сверху вниз. Просто уменьшалось состояние богатых, и от их потерь никто не выиграл. Однако некоторое перераспределение все же имело место. В странах Запада это было связано с увеличением подоходного налога и значительным повышением налога на недвижимость, а также с общим повышением «прогрессивности» налогового режима, при котором зарабатывающие или имеющие больше должны платить налоги по более высоким налоговым ставкам. (Позже я вернусь к вопросу налогообложения в силу его важности.) Кроме того, военная гиперинфляция (в том числе в годы, последовавшие за окончанием собственно войны) имела решающее значение для сдерживания государственного долга, но, поскольку государственным долгом владела в основном самая богатая часть населения (те, кто имел капитал для инвестирования), этот процесс был сродни «экспроприации инфляцией»23.

Ситуация с чумой во многих отношениях кардинально отличается от мировых войн. Разрушение физического и финансового капитала было минимальным, уничтожен был главным образом «человеческий капитал». То есть люди. Это имело «эгалитарный» эффект благодаря механизмам, которые были вкратце упомянуты во вступительном разделе этой главы и станут объектом углубленного обсуждения в главе 11. Тот факт, что Черная смерть уменьшила неравенство, был важным открытием моей работы «Экономическое неравенство в Италии и Европе 1300–1800 годов» (Economic Inequality across Italy and Europe 1300–1800, EINITE), которая опровергла бытовавшее ранее расхожее мнение об увеличении имущественного неравенства после эпидемии24. Позже эти выводы обобщил историк Вальтер Шайдель, который заявил, что в ходе истории человечества – от распада Римской империи в V веке и распада династии Тан в Китае в конце IX века до мировых войн XX века – только крупномасштабное насилие (войны, революции, крах государств или цивилизаций) и другие катастрофы, вроде страшных эпидемий, могут привести к значительному снижению неравенства25. К счастью, эта интерпретация, очевидно, слишком экстремальна, поскольку недооценивает способность людей влиять на уровень неравенства с помощью общественных институтов (особенно систем наследования и налогообложения), которые могли бы способствовать эгалитарному перераспределению в обычное время – хотя, очевидно, по своему устройству эти институты с таким же успехом могут способствовать неэгалитарному перераспределению (что обычно имело место в доиндустриальных обществах) и даже предотвращать вызванное катастрофой выравнивание26.

Хотя Шайдель указывает на государственное строительство и развитие элиты, контролирующей политическую власть, именно как на движущие силы постепенной концентрации богатства во все времена, его внимание, по-видимому, больше сосредоточено на причинах снижения неравенства, чем на росте неравенства. Эта же проблема рассматривалась еще в одном всеобъемлющем исследовании долгосрочного роста неравенства: теории экономиста Бранко Милановича об исторической последовательности циклов (ритмов) Кузнеца, то есть чередующихся фаз роста и снижения неравенства. Три из этих фаз будут видны, полностью или частично, на графике 2.4, если считать текущую фазу роста неравенства, которая, по мнению Милановича, однажды обратится вспять. Объяснения Саймона Кузнеца и его последователей будут кратко прокомментированы далее; однако проблема со смыслом циклов Кузнеца заключается не в том, были они или нет (исторические свидетельства убедительно говорят о том, что были), – а в том, что они не являлись «необходимыми» историческими событиями. Чума – случайное событие, не связанное с внутренними изменениями в экономике Европы и Средиземноморья. Более того, наличие фаз снижения неравенства не препятствует тому, что богатство (и доходы) со временем становятся все более концентрированными. Примерно в 1800 году в Италии доля состояния 1 % самых богатых составляла почти 33 %, что значительно выше пика, существовавшего до прихода чумы и составлявшего около 23–25 %, и самые последние тенденции свидетельствуют о том, что во многих странах уровень имущественного неравенства, существовавший до Первой мировой войны, может быть вновь достигнут в недалеком будущем. По-видимому, это особенно относится к США, хотя в числе причин здесь – относительная эгалитарность Америки в начале XX века27.

Каковы же тогда факторы, ведущие к долгосрочному росту неравенства? Ни один отдельно взятый фактор, по-видимому, не может объяснить этот процесс в каждый отдельный период времени и во всех регионах. Долгое время большим влиянием пользовалась теория экономиста Саймона Кузнеца, изложенная в основополагающей статье 1955 года. Он утверждал, что неравенство доходов в процессе индустриализации шло по обратной U-образной траектории (так называемая кривая Кузнеца) с фазой роста в начале индустриализации. Этот путь считался следствием экономического развития и, в частности, перевода рабочей силы из традиционного (аграрного) сектора в развитый (промышленный). Западные страны, согласно этой идее, испытывали рост неравенства с конца XVIII по XIX век – и снижение неравенства с определенного момента в течение XX века. Гипотеза Кузнеца относилась к неравенству доходов; однако она также может быть применена к богатству. Действительно, во многих исследованиях, посвященных западным регионам, есть свидетельства роста неравенства в благосостоянии во время промышленной революции и уменьшения его после двух мировых войн; это также хорошо видно на графике 2.4. Однако, если доводы Кузнеца как описание исторических путей, по которым шло неравенство в западных странах, пока остаются в силе, то более широкие следствия его