Русь Эльфийская - Евгений Сергеевич Лазарев

«Кузницу Вейланда» исследуют давно. Сначала ее считали руинами гигантского и сложного кромлеха, наподобие Стоунхенджа. Тщательные исследования и раскопки ХХ в. показали, что это остатки неолитического «длинного кургана» с каменной облицовкой по периметру – развалины крытой погребальной галереи, сложенной из массивных сарсеновых плит[36] и некогда скрытой насыпью кургана, которая давно не существует. Галерея ориентирована с юга на север (точнее, на северо-северо-запад) и в северной части (то есть прежде – в глубине кургана) образует крестообразный в плане контур (более короткий поперечный трансепт под прямым углом пересекает длинную продольную галерею, формально аналогичную главному нефу в базиликальном храме). Время сооружения памятника определяется серединой IV тыс. до н. э. То есть это эпоха не только доанглосаксонская, но и докельтская (в крайнем случае, ее можно условно назвать протодруидической), и сближение мегалитов Оксфордшира с образом Вейланда (как бы ни произносить его имя), на первый взгляд – факт довольно поздний, относящийся ко времени после англосаксонского завоевания. Ведь и в письменных источниках этот памятник впервые назван «Кузницей Вёланда» (Welandes smiððan) только в хартии короля Эадреда, датированной 955 г.[37] Впрочем, местная легенда гласила, что путник, чья лошадь потеряла подкову, может оставить здесь на ночь свою лошадь и монетку, минимальную плату; утром он найдет лошадь подкованной невидимым кузнецом. Поэтому высказывается предположение, что и задолго до англосаксов древние бритты связывали с этим памятником предания о чудесном кузнеце, или о божестве с подобными функциями. Тем более что и в другой здешней фольклорной истории фигурирует невидимый кузнец, обладающий сверхъестественными способностями (он на расстоянии в милю попал камнем в сбежавшего от него непослушного мальчика-подмастерья)[38].

Кузница Вейланда в 1847 г., еще до проведения раскопок и реконструкции. С рисунка Дж. Я. Аккермана

Возможно, еще одним аргументом в пользу древности фольклорного образа этого мегалитического памятника является старый вариант его названия, зафиксированный в исследованиях XIX в.: «Пещера кузнеца Вейланда», «Wayland Smith’s Cave»[39]. То есть, вообще говоря, местная традиция имеет в виду не собственно здание кузницы-мастерской (изображенной, например, на каменной стеле VIII в. из Ардре, с острова Готланд), но отсылает уже к определенному мифологическому мотиву, который коррелирует и с другими преданиями о Вёлунде-Веланде, где говорится, что он занимается кузнечным делом (или обучается ему у гномов, карликов-цвергов, «темных эльфов» и т. п.) в подземельях горы Калева (или Кавказских гор; в конце книги мы постараемся отчасти прояснить этот несколько неожиданный образ). Пещера в горе и сама по себе – очень серьезный, глубоко традиционный символ, нередко соотносящийся с мифологемой Мировой Горы. Можно предположить, что и образ «Пещеры кузнеца Вейланда» возник еще в ту эпоху, когда существовала насыпь кургана над мегалитической гробницей (имя Вейланда-Вёлунда тогда могло произноситься несколько иначе: корневая основа тут наверняка намного старше германо-скандинавской завершающей части слова). Тогда вход в ее подземную галерею действительно мог выглядеть, как пещера в горе (как это имеет место в других мегалитических памятниках, о которых пойдет речь в этой книге), и мог осмысливаться одновременно как врата пещерного храма (учитывая его явно неслучайную пространственную ориентацию). Причем символическое (а также фольклорно-мифологическое) функционирование памятника совсем не требует забвения его погребальных функций; такая многоаспектность характерна для наследия традиционных культур.

Дают ли нам что-либо эти гипотетические параллели для осмысления дольмена на лапландской Ваенге? Этнографические сведения по этому памятнику, к сожалению, отсутствуют. Теоретически допустимо предположить, что скальное образование, притягивающее молнии, уже в глубокой древности могло восприниматься как нечто подобное небесной кузнице. Именно по этой причине из его плит, возникших в процессе естественной эрозии, могли, с минимальным приложением сил и простейших рычагов, сделать дольменообразную конструкцию, которую по-прежнему время от времени опаляли молнии, поддерживая мифологическую жизнь и ритуальную актуальность памятника. Однако у нас почти нет оснований связывать его с мифологическим персонажем, подобным Вёлунду. «Почти», потому что одно косвенное обстоятельство все же делает такое предположение не совсем невероятным.

Кузница Вейланда на карте 1910 г.

Дело в том, что Вёлунд в древнескандинавской традиции (зафиксированной, применительно к его образу, лишь в Исландии, но она-то как раз и может считаться заповедником нордических реликтов) выступает еще и как строитель лабиринтов. Валунные лабиринты Севера в Исландии назывались Völundarhús, дом Вёлунда; лабиринт обозначается этим словом в средневековых исландских манускриптах[40]. Причем именно в этом качестве у Вёлунда есть вероятный аналог на Лапландском Севере! Согласно северорусским источникам, зафиксированным еще в конце XVI в., строителем лабиринтов на севере Кольского полуострова был герой по имени Валит. Подробности и варианты его полулегендарной биографии (новгородский посадник, карельский витязь и т. д.) могут быть результатом довольно частого в фольклорных образах совмещения сведений о различных героях, мифологических персонажах и даже о древних божествах (в Поволжье, например, такое совмещение характерно для образа Степана Разина). Однако функция строителя лабиринтов при возможном родстве имен Валит и Вёлунд наводит на мысль, что и на севере Кольского полуострова существовал какой-то вариант нордического мифа о божественном кузнеце, созидателе лабиринтов.

И как раз на Ваенге, сравнительно недалеко от башни-кузницы, Л.И. Ефимова обнаружила лабиринт! Заросший мхами и мелким кустарником, похоже, частично (и довольно сильно) нарушенный еще в далеком прошлом, но все же лабиринт – на округлой и надежной скальной площадке, именно такой, какие обычно выбирали для валунных выкладок. То, что его первооткрывательница права в своем предположении о характере находки, подтвердили и осмотр этого памятника во время работы экспедиции «Гиперборея» (лето 2004 г.), и предварительные выводы известного петербургского археолога, опытного исследователя древностей Крайнего Севера Владимира Яковлевича Шумкина, с которым давно контактируют сотрудники мурманской «Ариадны».

Разумеется, и в случае подтверждения всех гипотез, о которых шла речь в этой главе, мегалитические памятники Ваенги останутся пока явлением во многом уникальным, требующим поиска аналогов для более убедительных выводов. Но если со временем такие аналоги на Российском Севере будут выявлены, не исключено, что описанные здесь открытия студии «Ариадна» действительно станут путеводной нитью Ариадны в лабиринте древней мифологии Севера.

Откровения гиперборейского странника

Следы этой мифологии сохранились не только среди волшебно прекрасных, исполненных непонятной тайны северных гор, но и в древних текстах, которые вроде бы принадлежат скорее южной (по российским меркам) античной цивилизации и ее средневековым «отголоскам». Но не будем забывать, что и само понятие Гипербореи как своеобразного царства золотого века «где-то на Севере» пришло к нам именно от эллинов: это одна из культурных реалий древнегреческого наследия. И то, о чем вы прочитаете в этой главе, – не воспоминания современного искателя Гипербореи, не записки человека, который ушел во льды и горы Севера, влекомый необоримым зовом Снежной Королевы, – и все-таки сумел вернуться. Нет, нордические таинства,