Русь Эльфийская - Евгений Сергеевич Лазарев

Главное действующее лицо этой главы – Аристей Проконнесский, древнегреческий путешественник, побывавший в северных землях и ставший, по мнению многих ученых, едва ли не главным для Античности первоисточником сведений о гипербореях и о священной географии Севера. От его поэмы «Аримаспея», повествующей о путешествии, до нас дошло лишь 12 строк. Но похоже, что в древности именно из нее в основном и заимствовались другими авторами поэтичные и глубоко символичные описания гипербореев, их земли, Рипейских (или Гиперборейских) гор на северном краю света.

Аристей жил в VII в. до н. э. Дискутируется и более поздняя датировка – VI и даже V в. до н. э., однако аргументы сторонников традиционной точки зрения (Джеймс Болтон, Д.А. Щеглов и др.) представляются более убедительными. Впрочем, споры и скептицизм в отношении Аристея вполне объяснимы: слишком уж невероятны многие сведения о нем.

Аристей, сын Каистробия, был уроженцем Проконнеса, небольшого острова в Мраморном море, близ его черноморского устья. В принципе, уже этот факт в глазах античных греков косвенно сближал Аристея с Севером, поскольку там проходил путь из Средиземноморья и Малой Азии в земли, лежащие севернее эллинской ойкумены («гиперборейские», в лексиконе Античности). К тому же Аристей был служителем Аполлона – бога, неразрывно связанного с Гипербореей в античных представлениях о ней.

Сведения об Аристее крайне скудны и в основном восходят к довольно пространному и широко известному свидетельству Геродота в IV книге его «Истории» (Плутарх, например, в «Сравнительных жизнеописаниях», в рассказе о Ромуле, лишь вкратце излагает самые необычные места из Геродотова повествования). Византийский энциклопедист Свида (Суда) связывает с Аристеем также прозаическую «Теогонию» и еще несколько поэм; впрочем, он указывает другой вариант имени отца Аристея – Демохарид, – и, возможно, его сведения относятся к двум разным людям.

Согласно Геродоту, Аристей отправился на Север, будучи «одержим Фебом», «в солнечном экстазе» – φοιβόλαμπτος (Hist. 4.13). Это можно понять как указание на определенную экстатическую практику, родственную шаманским инициатическим обрядам народов Севера (так считал Мирча Элиаде). Впрочем, возможно, речь идет просто о путешествии к своего рода единоверцам, также почитавшим солнечное божество, или о паломничестве к каким-то святым местам, известным Аристею.

Аристей прибыл к исседонам (севернее скифов?) и от них узнал об одноглазых аримаспах, чьи земли граничат с землями грифов, стерегущих золото. Еще севернее, на границе с морем (Балтика, либо Ледовитый океан) живут гипербореи, в чьих краях царит мир, тогда как прочие упомянутые народы постоянно воюют друг с другом (Hist. 4.13). Эти сведения, сообщенные Геродотом, многократно пересказывались и в древности, и в наши дни.

Дальше начинаются чудеса. В следующей главе (4.14) Геродот передает рассказ о смерти или исчезновении Аристея, услышанный им лично в Проконнесе и Кизике. Аристей зашел в сукновальню в родном городе и там внезапно скончался. Мастерскую закрыли и пошли сообщить родственникам скорбную весть. По городу сразу пошла молва о смерти Аристея, поскольку человек он был знатный, однако некий кизикенец, услышав об этом, сказал, что совсем недавно повстречал Аристея совершенно в другом месте, на пути в Кизик. Родственники отправились в сукновальню, но Аристея там не оказалось. Появился же он в Проконнесе только семь лет спустя. Тогда-то он и написал свою «Аримаспею», а потом снова исчез.

И появился еще раз – согласно Геродоту, через 240 лет после вторичного исчезновения! Но уже не на родине, а в Метапонте, греческой колонии в Италии. Аристей повелел метапонтийцам соорудить новый алтарь Аполлона и поставить рядом статую с именем Аристея. О себе он им сообщил, что прибыл как спутник Аполлона; прежде же он сопровождал лучезарного бога, пребывая в облике ворона (Hist. 4.15).

Геродот, по заключению историков, посетил Метапонт около 443 г. до н. э.; то есть дата первого исчезновения Аристея приходится на 690 г. до н. э.[41] Он оказывается прямо-таки «бессмертным гипербореем»! Мирча Элиаде классифицирует многие аспекты в этом сообщении Геродота как специфически шаманские. Тут и билокация: способность находиться одновременно в двух местах; «экстаз со всеми признаками смерти; пребывание в облике ворона»[42]. Тогда и само путешествие Аристея можно, наверное, квалифицировать, по определению Элиаде, как «экстатическое путешествие шаманского типа». Аристей как будто и не ходил, в физическом теле, севернее земли исседонов; знания о гипербореях он мог, в таком случае, приобрести, странствуя в шаманском экстазе («одержимый Фебом»).

К этому можно добавить, что упоминание воронова обличья в принципе сближает легенды об Аристее с очень древним, палеоазиатским, бытовавшим на крайнем северо-востоке Азии мифо-эпическим «циклом Ворона», обозначая тем самым западные, североевропейские рубежи возможного распространения этого цикла в далеком (быть может, ностратическом или еще более раннем) прошлом. «Цикл Ворона» смыкается с североамериканскими, индейскими мифами о Вороне-творце[43] и, следовательно, проецируется на верхнепалеолитическую, гиперборейскую этнокультурную общность, причем легенды об Аристее (вкупе с некоторыми мотивами эддической мифологии) могут рассматриваться как недостающее звено для констатации циркумполярного, общенордического характера соответствующих мифов.

Разумеется, этот рассказ Геродота, плодотворный для религиоведческого исследования, не мог не вызвать у скептиков сомнения в самом существовании исторического Аристея. Действительно, греческая мифология знает образ почти одноименного божества, или героя Аристая (Ἀρισταῖος; имя же Аристея – Ἀριστέας), бытовавший и в Метапонте. Образ Аристая мог наложиться на сведения о поэте и путешественнике Аристее[44], по крайней мере те, что связаны с Метапонтом. Представления о божестве по имени Аристай неоднородны и внутренне несогласованны: это и культурный герой греческих колонистов; и сын Урана и Геи; и сын Аполлона, отец Актеона; и некий посвященный во Фракийские мистерии самим Дионисом (Diod. Sic. 4.81.1); и божество пастухов, охоты, пчеловодства, целебных трав и меда[45]. Но культ Аристая все-таки был слишком хорошо известен древним авторам, чтобы смешивать его с северным странником Аристеем. Можно даже предположить обратное: образ чудесного путешественника в северные страны мог повлиять на соответствующие аспекты в культе Аристая, допустим, как фракийского посвященного (Фракия – это уже Север для эллинов). И упоминание Ямвлихом еще одного Аристея – ученика Пифагора, Аристея Метапонтийского – вовсе не исключает возможность существования его более раннего тезки[46].

Несомненной реальностью остается и поэма Аристея; об этом свидетельствуют ее отголоски в трудах других авторов. Дж. Болтон в своем фундаментальном исследовании[47] предпринял даже попытку реконструкции утраченного текста на основании косвенных свидетельств. Такое текстуальное восстановление – вещь, уязвимая для критики, но и другие авторы приходят к выводу, что поэму Аристея использовали не только географы Гекатей, Гелланик, Дамаст, но и великий поэт Пиндар в своем замечательном описании гипербореев (в 10‐й Пифийской оде), исполненном высокой поэзии и тонкого символизма (Pyth. 10.29–48), и Софокл, в драме «Эдип в Колоне» назвавший Рипейские горы на северных пределах мира погруженными в ночь (Оedipus Coloneus, 1248). Влиянием «Аримаспеи» объясняют мифологические атрибуты