Русь Эльфийская - Евгений Сергеевич Лазарев

creatura (лат. “ею пользуется всякое творение”), как говорит Космополит»[61].

Упоминание Космополита – загадочной фигуры посвященного алхимика начала XVII в. (в нем обычно усматривают Александра Сетона либо Михаила Сендивогия) здесь имеет особый смысл, но об этом мы поговорим чуть ниже. Лиможон же продолжает излагать мысли своего друга.

«В итоге Вы приходите к выводу, что, вследствие этих великих преимуществ, дóлжно считать, что эта материя исключительна среди всех других, будучи Небесной Водой (Eau Celeste) и Меркурием Философов»[62].

Казалось бы, все акценты расставлены, Адресат Лиможона видит смысл учения Аристея в представлениях о Росе (разумеется, Философической) как о первопринципе сущего, Небесной Воде, универсальной материи и т. д. Возможно, этот загадочный некто располагал и другими источниками, но сформулированные им представления о Философической Росе, не противореча символизму «Verba Aristei», отражаются в нем лишь вскользь, в строфе 23, где сказано, что истощенные зноем земля и растения напояются «Росою Воздуха» (per Aeris Rorem).

Нельзя сказать, что адресат Лиможона трактует текст с иных позиций: алхимический символ всегда строится по принципу дополнительности (он одновременно и то, и другое, и третье, и т. д.). Но в «Verba Aristei» Золотой Ключ от тайных «Врат природы» связан по преимуществу не с символом Росы, а с другими образами. Они вербализуются в инициатическом праксисе «улавливания Воздуха Воздухов». 36‐я строфа гласит:

Снег и Лед – это Воздух, сгущенный холодом;Их уготовила природа для улавливания Воздуха.(Nix, Glacies Aer sunt, quas frigus gelavit;Has captando Aeri natura paravit.)

Дальнейшие строфы, с описанием уже явно алхимического Делания, подтверждают, что первичной материей этого Делания, с которой начинаются все лабораторные процедуры (и, соответственно, «проецирующиеся» на них стадии духовного посвящения, – по принципу алхимиков, действующих одновременно in Laboratorio et in Oratorio, «в Доме Труда и в Доме Молитвы»), – тем самым «Духом Воздуха» оказывается именно Лед (Снег). Коль скоро он здесь мистически равнозначен Воздуху, он выступает, согласно «Verba Aristei», в качестве того Первоначала, от которого всё произошло и благодаря которому всё существует.

Не исключено, что перед нами – один из первоисточников тех представлений, которые характерны для современной «северной магии», – о Льде как «пятой стихии» Севера. В таком случае, эти представления – вовсе не плод художественного творчества нынешних «неоязычников», как некоторым кажется. Выходит, что эти идеи действительно уходят корнями в древнюю северную натурфилософию, изложенную гиперборейским странником Аристеем, – хотя, конечно, принадлежность именно ему прототекста этой латинской поэмы не является фактом академической науки.

Но с определенной инициатической традицией европейского эзотеризма (практически неизученной) эти идеи, несомненно, связаны. Комментарии Лиможона де Сен-Дидье недвусмысленно свидетельствуют об этом.

«…Я не думаю, мсье, что Вы полагаете, будто Аристей действительно раскрыл тайну мудрецов в процессе своего повествования. Вы достаточно просвещенны, чтобы понять, что он говорит не иначе как аллегорически, когда предписывает собрать Воздух, сконденсированный вокруг сосуда, посредством Снега или Льда; о том, чтобы наполнить столько сосудов, сколько хочется; о помещении в Философическое Яйцо; о герметическом запечатывании; о прохождении через все режимы. Вы достаточно хорошо понимаете, что из всего этого ничего не выйдет; однако я не знаю, проникли ли Вы в ту мистерию, которая содержится в этой аллегории, и знаете ли Вы, что означают этот Снег, этот Лед, этот сконденсированный Воздух, эта птица, которая пленяет птицу; я могу Вас уверить, что эти термины передают нечто совсем другое, нежели то, что они, как кажется, означают. Аристей сам обращает Ваше внимание на то, что эти термины скрывают великое таинство…»[63]

Лиможон здесь глубоко прав метафизически и метафилософски. В связи с этим уместно напомнить богословские споры о христианском таинстве Причащения, о преложении (μεταβολή) Святых Даров в православной, греческой и древнерусской терминологии и об их пресуществлении (лат. transsubstantiatio) в западнохристианском и новоевропейском лексиконе. Если хлеб и вино пресуществляются в плоть и кровь Христовы, то есть если изменяется их материальная сущность (substantia), то причащающийся действительно вкушает плоть и кровь. Но в усвоенном восточным христианством преложении этого не происходит, хлеб остается хлебом, – и, тем не менее, причащающийся участвует в неизреченном, надмирном таинстве! Это антиномичная онтология и логика, невозможная и непостижимая в повседневности: потому-то таинство и является таинством, воистину мистическим актом, который превыше всего материального.

Но вновь дадим слово Лиможону де Сен-Дидье.

«…“Из Воздуха воспринять Небесное Таинство”. Это поистине тайна, которая превыше обычных врат человеческого духа; тем не менее Аристей создает некое ее отражение, от коего зависит вся тайна Великого Делания, и если он не раскрывает ее лучше, чем другие Философы, он все же говорит достаточно, для того чтобы отвратить всякое пустое воображение “младенцев Искусства” и чтобы дать понять Адептам, что он владеет этим великим Сокровищем.

Рыба пленяется рыбой, и пернатое —птицей,Также и Воздух уловляется Воздухомсладким.(Piscis pisce capitur, volucrisque avi,Aer quoque capitur Aere suavi.)

Обратите особое внимание на эти слова: они заключают в себе всю тайну Воздуха Философов, которую Космополит представляет нам под именем Философического Железа, когда он говорит: “Aer generat Magnetem, Magnes vero generat, vel facit apparere Aerem nostrum” (“Воздух рождает Магнит, Магнит же рождает или заставляет явиться, наш Воздух”), – это (говорит он) вода нашей Росы, из которой извлекают Селитру Философов…»[64]

Вот то долгожданное искомое звено, которое связует необычные в своей уникальности образы трактата «Verba Aristei» с вполне определенной, хотя и не изученной мистериальной традицией. Аристеев изначальный Воздух – мистический аналог «Философического Железа» Космополита или «Философической Стали» другого посвященного алхимика Иринея Филалета – принадлежит кругу полярных алхимических символов. Сталь притягивается Магнитом, знаменующим Полюс Мира; этот полярный Магнит влечет к себе сердце Адепта, если оно уже исполнено особой Соли, родственной Магниту. В вышеприведенном высказывании Космополита функцию этой Соли, очевидно, исполняет Селитра Философов (кстати, извлеченная из «нашей Росы», Росы Воздуха, то есть Роса действительно – символ из того же круга, хотя у Аристея она и не выписана детально).

Вернемся к «Verba Aristei» в свете этих пояснений, гласящих: «Aer generat Magnetem», «Воздух рождает Магнит». Значит, у Аристея аналог Космополитова Магнита – это Лед, который в этой натурфилософской системе становится, таким образом, символом Полюса. Для натурфилософии гипербореев (если Аристей и в самом деле излагает именно ее) это выглядит вполне последовательно и закономерно.

У Космополита Магнит «рождает или заставляет явиться наш Воздух». А у Аристея Лед (мистически равный Магниту) как раз и предназначен для «улавливания Воздуха». Тот же самый праксис.

Конечно, призыв Лиможона де Сен-Дидье «искать это изумительное Железо, этот Воздух, который пленяет Воздух», звучит непривычно, даже в алхимическом контексте. Уподобление Воздуха Железу (хотя они и «Философические») кажется парадоксальным. Однако это сопоставление имеет косвенный аналог в одной из ныне широко известных, глубоко традиционных и очень архаичных натурфилософских систем. Согласно древнекитайскому учению о пяти стихиях-первоэлементах и их соответствиях в человеческом теле (сердце – огонь, легкие –