Русь Эльфийская - Евгений Сергеевич Лазарев

Златая Цепь этих посвященных, нередко гонимых, одиозных, оттесненных на периферию того, что мы привыкли считать магистральной линией культурного развития, уходит в прошлое: в натурфилософское богомудрие алхимиков, арабских и латинских; в откровения шиитских мистиков из «Рассветного Братства» Ишракийун; в священные книги сабиев и йезидов; в тайные учения фракийских жреческих сообществ… Можем ли мы хотя бы приблизительно понять, что объединяло их? Правомерно ли говорить о гипотетическом Братстве (или цепи Братств), чье существование прослеживается сквозь тысячелетия? И как именовать такое Братство?

Пожалуй, прежде всего следует остановиться на таком образе, как Сыны Премудрости, Filii Sapientiae. Согласно латинским средневековым первоисточникам, по преимуществу алхимическим, это адепты Искусства Великого Делания[81]. Образ хорошо соответствует реконструируемому на страницах данной книги абрису гиперборейской религии Великой Богини в ипостаси Полярной Зари: Библейская София-Премудрость в авраамической традиции (в канонической софиологии и в православной иконографии Софии) трактуется именно как предвечная Заря Творения.

Совершенно очевидно, что богословски осмысленная Полярная Заря палеоарктической протокультуры – в том же символическом ряду. Образ ее адептов как Сынов Премудрости легко прослеживается, в диахронии, до ветхозаветной эпохи (литература Премудрости), не противореча и более древним инициатическим основам религии Великой Богини, насколько мы можем сейчас ее себе представить. Текстуально же источником латинской формулировки Filii Sapientiae можно считать то место в Книге Притчей, где Премудрость (Sapientia) возглашает: «Nunc ergo filii audite me…» – «Так слушайте же меня, о сыны…» (Притч. 8: 32).

Видимо, не будет ошибкой назвать это Братство (никем не основанное и не формализованное) герметическим. Ведь практически для всех народов Старого Света, связанных (генетически, конфессионально и т. д.) с греко-арабо-латинской культурной общностью (понимаемой в ее сложном и многоаспектном, но несомненном единстве), образ Гермеса (Меркурия, Хирмиза) олицетворяет изначальное сокровенное знание. Разумеется, при этом необходимо различать «исторический» герметизм как одно из направлений в культуре поздней Античности и Средневековья (только он и был предметом серьезного изучения в науке последних столетий) и герметизм иной, связанный с первым, но гораздо более широкий и многоликий. Академическая наука третировала его как нечто маргинальное, откровенно легендарное, именуемое низким герметизмом или вообще не удостоенное названия. А между тем похоже, что как раз там и следует искать мотивы еще более архаичные, чем греко-египетское герметическое учение.

В этом наследии, почти не подчиняющемся формальным дефинициям, можно выделить герметизм пеласгийский (условное определение Ф.Ф. Зелинского). В нем акцентируются сюжеты и мотивы не греко-египетские, не греко-арабские, а греко-фракийские, микенские, минойские – то есть палеоевропейские, субстратные по отношению к общеизвестной Античности. Ретроспективно эти мотивы могут быть уверенно соотнесены с мегалитическими древностями, а значит, с наследием неолита и более ранних эпох. В терминах Московской школы лингвистической компаративистики это будут ностратическая и борейская этнокультурные общности, которые в этой книге определяются как гиперборейская протоцивилизация. Применительно к пеласгийскому герметизму преемственность от блаженных гипербореев, мудрых обитателей Севера, от их мистериальной культуры, обозначается и античными источниками.

Сформулированный выше подход к герметическому знанию нельзя назвать принципиально новым. Скорее он традиционен, но только в рамках именно тех третируемых традиций, о которых здесь говорилось. Прежде всего, это традиция алхимии – и греко-египетской, и арабской, и латинской. Но если в средневековых алхимических источниках такого рода высказывания всегда шифрованны и энигматичны, то на заре Нового Времени в европейской культуре появились исследования, целью которых было системное изложение истории тайноучений прошлого.

В связи с кругом проблем, поднятых в данной книге, следует обратить внимание на фундаментальный труд Михаэля Майера – «Златое Алтарное Приношение Двунадесяти Языков» («Symbola Aureae Mensae Duodecim Nationum»; выразительный русский перевод названия этой книги принадлежит современному автору, скрывшемуся под псевдонимом Веков К.А.). В этой книге алхимические знания, представленные как форма изначального, священного, мистериального Божественного Искусства, излагаются согласно учениям двенадцати мудрецов различных народов. Эти двенадцать Учителей – как раз такая Златая Цепь посвященных, не связанных единой этнической, религиозной, культурной традицией, живших в различные эпохи.

Когда современный ученый желает отследить бытование и передачу такой инициатической традиции – метаисторической и метанациональной, он пользуется привычной методологией исторического исследования, с непременной моделью заимствования, основанной на сопоставлении письменных документов. И результат получается в лучшем случае неубедительный; на этом основании делается вывод, что никакой метатрадиции не было вовсе.

Видимо, дело тут в том, что сами пути передачи этих знаний принципиально иные, – такого рода, что они попросту выпадают из методологической парадигмы современной науки. Вряд ли передача мистериальной традиции происходила однолинейно, сначала в каком-то одном духовном центре (даже таком важном, как, скажем, месопотамский Харран), из которого она заимствовалась другими (допустим, европейскими средневековыми герметистами из того же Харрана). Такая модель предполагает непременный просветительский аспект: в новом регионе якобы вовсе не знали ничего или почти ничего о данной традиции (в этом и заключается заимствование).

На самом деле, скорее, часто происходило нечто иное – обновление изначальной инициатической традиции там, где она тоже существовала, но по каким-то причинам деградировала. При этом – вразрез с современной научной историософией – уровень общественной организации в сопоставляемых регионах мог быть самым различным: от рабовладельческой либо феодальной монархии до общинно-родового устроения. И если мы соотносим изначальную мистериальную традицию с ностратической, гиперборейской протокультурной общностью, то можно предположить одновременное бытование осознанно схожих древних мистерий и в Месопотамско-Аравийском регионе (сабейство в расширительном, ретроспективном значении слова[82]), и в Европе (друидизм, или протодруидизм мегалитических культур; мистерии Фракии и т. д.).

Однако в Средние века европейские посвятительные центры стали приходить в упадок. Точнее, наследие изначальной традиции в них сильно трансформировалось в сторону внешней, экзотерической христианской культуры, объявляющей ересью христианство эзотерическое и лишь иногда признающей его памятники. (Самый яркий пример – Ареопагитский Корпус, хотя греческая православная патристика, если только знакомиться с ней в оригинале, обнаруживает фантастическое богатство инициатических мотивов и образов.) И понадобился колоссальный по интеллектуальным затратам и формально не мотивированный (при этом осмысленный и целенаправленный) труд переводчиков на латынь с арабского целого свода трактатов харранской школы, чтобы возродить в Европе соответствующие инициатические знания (но не «познакомить Европу с арабской культурой»).

Это ни в коей мере не означает, что христианство (и авраамическая традиция в целом, во всем своем конфессиональном многообразии) стало контринициатическим фактором по отношению к изначальному наследию. Это наследие присутствует и в Ареопагитиках, и в творениях таких Отцов Церкви, как Григорий Нисский, Максим Исповедник, в работах Михаила Пселла и т. д. Но лишь с эпохи Крестовых походов формируются целые своды письменных памятников, целиком посвященных (пусть в шифрованной, энигматической форме) древнейшим инициатическим сюжетам и мотивам. Это тексты Граалианы, в которых под воздействием импульса харранского инициатического центра обретают адекватное эпохе словесное и символическое выражение традиции Древнего Норда – кельтские и протокельтские. Это,