Русь Эльфийская - Евгений Сергеевич Лазарев

Крайне маловероятно, что натурфилософская модель Аристея – Космополита – Филалета заимствована (хотя бы многоступенчатым путем) из древнекитайской культуры: символический и культурологический контекст в обоих случаях различен. Скорее всего, китайское учение о пяти стихиях по-своему сохранило и переработало (как и «Слова Аристея», и алхимия Космополита – Филалета) одни и те же очень архаичные натурфилософские мотивы, которые можно обоснованно отнести к ностратической эпохе. Или даже еще более древней, борейской (более 15 тыс. лет назад): ведь, согласно данным сравнительного языкознания, ностратический и синокавказский праязыки смыкаются своими корнями именно на этом уровне (европейские тексты записаны на языках, произошедших от ностратического, а китайский принадлежит синокавказской лингвистической макросемье; разумеется, нельзя исключать и возможность каких-то давних, уже не распознаваемых заимствований).

Но что же это все-таки за «скифский» язык, с которого, согласно нашему трактату, переводились на латынь «Слова Аристея»? Не ностратический же это был праязык, существовавший 13–15 тысяч лет назад? Конечно, нет. Здесь мы подступаем к той самой, обещанной читателю, правдоподобной и невероятной версии истории текста. Ее позволяет выстроить опять же «Послание некоего Философа» Лиможона де Сен-Дидье, явно знавшего немало об этой полярной духовно-алхимической традиции. Вот с чего начинается это «Послание».

Гравюра из алхимического трактатаXVII в.

«Я получил, мсье, письмо, которое Вы имели честь написать мне после Вашей поездки в Польшу». И далее, через фразу, Лиможон сообщает, что прочитал «всё послание Аристея, переведенное со скифского языка»[65], которое прислал ему его неизвестный адресат – Адепт, бывавший в Польше. Так, может быть, «скифский» язык – это просто язык славянский? В европейском лексиконе того времени «скифский», в самом общем виде, – значит «северо-восточный», связанный с областями, уходящими к Ледовитому («Скифскому») океану. Польша образно именовалась Сарматией, а поляка Михаила Сендивогия называли «сарматом»[66], то есть соседом скифов, применительно к античному словоупотреблению.

Язык оригинала «Слов Аристея» не обязательно был именно польским. Ведь сказано, что текст переведен не только «со скифского наречия», но и «со скифского письма» (ex caractere …Schitico). Конечно, многозначное латинское слово caracter (character в классическом варианте), заимствованное из древнегреческого, могло означать просто своеобразие («скифское» в данном случае). Но главное значение этого слова – знак, клеймо, нечто начертанное. В сочетании со словом «наречие» (ex idiomate Schitico) оно, скорее всего, означает иную, не латинскую, систему письма. Но поляки-то писали латиницей! Если текст был кириллический – русский, сербский или болгарский, то вряд ли его назвали бы «скифским». Так бы и сказали: ex caractere Russico. Да и речь все-таки идет о западнославянском регионе.

Тогда, может быть, это был памятник утраченной литературы балтийских славян, исторически тесно связанных с истоками Руси (во всяком случае, Руси Северной, Новгородской) и ассимилированных немцами? Поморяне, руяне, ободриты… Когда они уже утратили славянскую этническую идентичность, некоторые немецкие ученые (два-три века назад), пытаясь хоть отчасти исправить то, что сделали в прошлом их князья, бережно собирали уцелевшие реликты этих славянских культур, именуя их «вендскими древностями». «Вендские руны» как самостоятельная система письма за несколько столетий так и не вошли в круг академической науки. Но, может быть, во времена Сендивогия и Лиможона де Сен-Дидье, более трех веков назад, еще сохранялись тексты, написанные вендской руникой?

Какова же, согласно этой версии, судьба трактата Аристея? Более правдоподобно, что его оригинал все-таки сначала прошел обычный для таких источников путь: с древнегреческого на арабский, затем на латынь (в XII–XIII вв.). Потом неведомый нам славянский книжник перевел его на свой язык («вендский», «скифский»), а за этим последовало, в конце XVII в., переложение на рифмованную позднюю латынь. Менее вероятен (и недоказуем) иной, легендарно-романтичный вариант: сохранение текста Аристея со времен его путешествия у гиперборейских предков славян-вендов, у того загадочного северного этноса, который стал субстратной основой многих славянских, германских и финно-угорских народов.

В любом случае, натурфилософия Воздуха, Росы и Полярного Льда в «Verba Aristei» – это явно наиболее архаичная часть текста. А стереотипное, хрестоматийно-алхимическое завершение, вероятно, являет собой результат поздней доработки. При этом праксис «улавливания Воздуха» с помощью Философического Льда или Снега (кстати, снежинки иногда действительно образуются не в облаках, а в прозрачном воздухе, при почти ясном небе) скорее всего неотделим от древней натурфилософии «Слов Аристея»…

Братство Зари

В предыдущей главе, в исследовании символики «Слов Аристея», осталась без пояснений одна из самых загадочных строк поэмы. В самом ее начале, суммируя знания, переданные сыну, Аристей говорит, что тому, в частности, «вверена и истинная мировая Монархия» (traditaque vera mundi Monarchia). Латинское слово tradita здесь, скорее всего, означает передачу инициатических знаний, но какого рода в данном случае эти знания?

Если этот текст Аристея (жившего, напомним, в VIII–VII вв. до н. э., – без учета легенд о его необычайно долгой жизни) действительно излагает древнюю северную натурфилософию, то откуда в нем идея монархии, да еще мировой? Допустим, натурфилософский прототекст трактата в XVII в. был несколько изменен, снабжен формально-алхимическим финалом с перечислением стереотипных стадий Великого Делания. Но «мировая Монархия» выпадает и из алхимического контекста, если не считать самого общего смысла этого греческого слова – «единоначалие», – допустим, как господство в природе единого Первоначала.

К счастью, у нас есть возможность не ограничиваться этими общими и неуверенными рассуждениями. Именно в той линии инициатической преемственности, которая была бегло намечена в предыдущей главе, обнаруживается ни много ни мало настоящее пророчество о грядущей священной Монархии! Оно принадлежит Михаилу Сендивогию.

Сендивогий (это его латинизированное общеизвестное именование), поляк Михал Сендзивуй, или Сендзимир (Michal Sędziwój/Sędzimir, 1566–1636), был, по признанию многих выдающихся современников и потомков, великим герметическим философом своего времени, дипломатом, алхимиком и врачом. Согласно выводам Рафала Принке, современного польского исследователя европейского эзотеризма, Сендивогий сыграл заметную роль в ранней истории розенкрейцерского движения[67]. Есть сведения, что он был знаком с византийской алхимией – преемницей александрийской, греко-египетской традиции: редкий факт для западного алхимического философа.

Сендивогия связывала дружба с шотландским алхимиком Александром Сетоном. В 1603 г. он помог Сетону освободиться из заключения при дворе Кристиана II Саксонского. Сетон вскоре умер от последствий перенесенных пыток (или «ушел в сокрытие», исчезнув для профанов?). И впоследствии родилась версия (растиражированная в ХХ в.), что глубочайшие алхимические трактаты, которые Сендивогий опубликовал уже в 1604 г., были им украдены у погибшего друга – истинного Адепта – и выданы за свои. Версия эта несправедлива хотя бы потому, что Сендивогий не подписывал, а значит, и не присваивал трактаты (розенкрейцерская черта). Кроме того, критики подходят к проблеме, будто судят о новоевропейской авторской литературе. Это у «Муму» есть один-единственный автор; но философ, посчитавший возможным издать тексты инициатического характера, в принципе не является их автором в современном смысле слова. Это