Русь Эльфийская - Евгений Сергеевич Лазарев

в каком-то другом смысле. Впрочем, в контексте поэмы «Verba Aristei» это в любом случае соотносится с натурфилософским символизмом Севера и вообще с гиперборейской темой, которая уже более двух с половиной тысячелетий неотделима от имени Аристея.

Вряд ли нужно (и возможно) пытаться в рационалистическом дискурсе ответить на все вопросы, которые возникают в связи с «Пророчеством о Полярной Монархии». Но есть тут один очень важный момент, на котором необходимо остановиться.

В современном польском переводе (возможно, и в каких-то других новоевропейских переложениях, которыми пользовался Роман Бугай) и, соответственно, у Принке, в английском тексте статьи и в переводе Хованского (в начальной части) сказано: «Взойдет Солнце (wzejdzie Słońce)[75], более яркое, нежели при трех предшествующих Монархиях, и откроет множество скрытых тайн». Но в латинском оригинале нет прямого упоминания Солнца как такового; видимо, его образ был искусственно, литературно-художественно «вычленен» из латинского elucidabuntur, высветятся (тайны). Между тем Принке строит на этом образе очень важный вывод, основанный на сопоставлении со словами из написанного также в начале XVII в. розенкрейцерского манифеста «Fama Fraternitatis» («Воззвание Братства»): «Прежде нежели взойдет Солнце, должна явиться и заблистать Аврора, некое сияние, или Божественный луч в небесах». А вывод Принке таков: «Эта Аврора есть, естественно, Аврора Бореалис, знаменующая пришествие Северной Монархии, каковую предсказывает Heliocantharus Borealis».

Последние слова требуют пояснений. Так именовали Сендивогия – вестника Полярной Монархии – его современники: последователь Парацельса Освальд Кролль (ок. 1560–1609) и близкий к розенкрейцерскому духовному кругу герметический философ Михаэль Майер[76]. Принке, в переводе Хованского, истолковывает это звучное именование Сендивогия как «Осиянный Северным Солнцем» (в английском тексте у Принке: «Glorifier of the Northern Sun», буквально «Восславивший Северное Солнце»)[77]. Однако филолог-классик возразит, что по-латыни heliocantharus – это жук-скарабей, а aurora borealis – в научном лексиконе с начала XVII в. означает северное сияние как небесный феномен. Казалось бы, эти лингвистические аргументы могут поставить под сомнение причастность «Пророчества о Полярной Монархии» символизму Авроры-Зари.

Однако это не так. Парадоксальным образом, терминологические вольности (и даже, как мы сейчас увидим, одна переводческая ошибка) принципиально не искажают суть духовного послания ни в самóм «Пророчестве о Полярной Монархии», ни в его истолкованиях.

Да, в бытовой лексике heliocantharus – просто скарабей. Но вспомним, чтó символизировал этот «солнечный жук» (буквальный перевод данного латинского слова, древнегреческого происхождения) в религии Древнего Египта. Его изображение олицетворяло солнечное божество в его утренней ипостаси – Хепри. Скарабей-Хепри, держа лапками солнечный диск, возносит его к небу в великий и радостный час утренней зари, как бы повторяющий заново рождение всего мироздания.

Конечно, это сейчас мы уверенно рассуждаем о египетском символизме, исходя из достижений и открытий египтологии последних двух веков. Но во времена Сендивогия иероглифика Египта еще не была расшифрована. Разве могли его современники использовать египетские мифологемы так же свободно, как античные?

В данном случае могли. О символике скарабея писали Геродот, Аристофан, Плутарх и Плиний. В XVII в. эти знания были доступны и из первоисточников, и из энциклопедических лексиконов. Иоганн Якоб Хофманн, составитель великолепного четырехтомного словаря древностей, сравнивая различные античные названия скарабея – Сantharus (Кάνθαρος) и Scarabaeus, – констатирует: «Посвящен Солнцу был и тот Scarabaeus, который катает шары, βυλλαρός у греков, благодаря коему и прочая толпа скарабеев считается среди Божеств (inter Numina), как пишет Плиний в книге 30‐й, главе 11‐й. Ибо говорят, что этому скарабею свойственно делать подобие Солнца, потому что он, утаптывая лапками навоз, собирает его в шар (in pilam), то есть σφαιροειδὲς σχῆμα (“сферообразный контур”), и его с Востока на Запад постоянно вращает»[78]. Употреблялась древними авторами и форма Heliocantharus, «солнечный скарабей» (синоним слова Сantharus)[79].

Гравюра из алхимического трактата М. Майера. Франкфурт, 1617 г.

Так что именование (или сакральное имя) Сендивогия – не просто красивый образ, но древний и осознанно использованный символ. Грядущий восход мистического Солнца действительно тайно присутствует в «Пророчестве о Полярной Монархии», сокрытый этим «иероглифическим» прозванием. Формальная ошибка же в толкованиях этого образа заключается в том, что Heliocantharus Borealis было переведено как Рółnocny Рiewca Słońcа, «Северный Песнопевец Солнца» в польском варианте, der nordliche Sonnesänger в немецком резюме книги профессора Р. Бугая[80], хотя «песнопевец» по-латыни – cantоr, а не cantharus (это разные слова, и второе из них в бытовой лексике означало не только священного скарабея, но и просто «жука»). Принке, как говорилось выше, следуя Уэйту, переводит Heliocantharus Borealis «Восславивший Северное Солнце» (англ. Glorifier of the Northern Sun). Для художественного перевода эти девиации нормальны: можно ведь, вообще-то, сказать, что мифологический скарабей Египта, способствуя восходу животворного светила, и славит, и воспевает его, а оно озаряет его своим сиянием. Но в терминологическом исследовании такой перевод исключает указание на скарабея и его символику; теряются древнеегипетские ассоциации с рассветной ипостасью Солнца, а ведь именно это, по-видимому, было основой такого именования Сендивогия. Египетский скарабей не просто славит солнечное божество, но участвует в таинстве его возрождения и даже символизирует одну из его ипостасей.

А слово Borealis, входящее в эту, несомненно, сакральную формулировку (Heliocantharus Borealis), при этом становится обозначением чего-то большего, нежели просто «северный» (потому выше в нашем переводе и употреблено слово «бореальный», максимально близкое к оригиналу). Цепь ассоциаций влечет за собой (в связи с мотивом озарения) и богатое смысловыми оттенками слово Aurora, рождая образ символической Северной Зари и Сендивогия-Heliocantharus’а как провозвестника Солнца и Авроры. Именно эта тема, как справедливо отметил Принке, звучит и в розенкрейцерском манифесте, позволяя воспринимать его в символическом единстве с «Пророчеством о Полярной Монархии».

Весть об Авроре-Заре, долженствующей дать откровение таинств природы и принести на землю царство истины и мира, возможнo, воспринималась тогда в контексте известного мифа о прекрасной и мудрой Астрее. Она покинула жестокий мир, но однажды вернется с небес на землю, возрождая золотой век. А поскольку идея золотого века в античной ретроспекции смыкается с образом блаженных гипербореев, то выходит, что и образ Полярной Монархии коррелирует с этим мифом и может иметь достаточно древнюю основу.

Обособлен ли текст забытого творения Аристея Проконнесского, или принадлежит обозначенной здесь инициатической традиции – неуловимой, не поддающейся четким формулировкам? Проливает ли на нее свет неожиданное развитие ее мотивов в «Пророчестве о Полярной Монархии» и связанных с ним символах?

В результате сравнительно-мифологических и лингвистических проработок вроде бы частных, специфических мотивов и терминов постепенно складывается целостная картина, пусть схематичная и незавершенная: ретроспективная панорама исторических путей, по которым происходила передача инициатических мифов верхнепалеолитической протоцивилизации Северного полушария. Похоже, что в последние тысячелетия носители этих знаний в отдельно взятых культурах часто не ведали друг о друге либо же не считали друг друга посвященными братьями и даже иногда враждовали, на социально-этническом уровне. Тем не менее они