Русь Эльфийская - Евгений Сергеевич Лазарев

Парнас, др. – греч. Παρνασσός, связывают сдогреческим палеоевропейским субстратом, условно говоря, пеласгийским (издревле считалось, что вБеотии до греков жили пеласги). Этот субстрат, всвою очередь, по-видимому, генетически связан сдунайской культурой Винча, сдревнеевропейской протоцивилизацией Великой Богини (в определениях известного археолога Марии Гимбутас, посвятившей множество работ реконструкции этой протоцивилизации). Исовременные изыскания вобласти лингвистической макрокомпаративистики тоже обнаруживают важную параллель кпостроениям Августа Бухнера, хотя эта параллель вроде бы не связана сафразийским словом musar.

Среди борейских этимологий С.А.Старостина (сетевой портал «Вавилонская Башня») реконструируется, на материале ностратических исинокавказских языков, лексема MVSV со значением туман. Всинокавказских производных она может означать также небо (протосинотибетск. *mo, *mew, *maw, небо; прасеверокавказск. *mūsi, туман, дым). Вностратических языках картина более сложная. Общеностратическая лексема *musV, дождь, туман, пар, восстанавливается на материале языков дравидийских иалтайских. Протодравидийское *musur- означает постоянный дождь (здесь важен мотив небесной влаги), апротоалтайское *mùsi— пар, дух. Внутри же алтайской языковой семьи прототюркское *bus— это пар, туман (с метатезой bи m); протомонгольское *mösü(n) – качество, отношения сдругими; тогда как впратунгусоманьчжурском *musun— это дух, сила природы. Можно предположить, что впоследнем случае, ввосточносибирском праязыке, удаленном от контактных зон иизобилующем ностратическими архаизмами, сохранилось как раз наиболее древнее значение изначальной— борейской, то есть верхнепалеолитической протолексемы. Ведь ив протояпонском языке, исторически изолированном от прочих алтайских наречий, *mùs может означать дух.

Очевидно, что это значение палеолитической лексемы, внешне похожей на общеизвестное античное именование Муз, ипо своей семантике (возвышенной, небесной) соответствует именно бухнеровской интерпретации почитания Муз на вершинах гор. Даже расплывчатое определение названий этих гор Бухнером— восточные слова (Orientis voces) – вцелом соотносится свыводами самой современной лингвистики. Ведь борейское MVSV реконструируется по данным праязыков, действительно, восточных по отношению кЭлладе.

Разумеется, это не означает, что Григорий Сковорода, его духовные собратья ипредшественники эмпирически знали все эти нюансы древнейшей истории. Но кгенетическим истокам учения, условно названного здесь Стезей Росы, это вполне может иметь отношение. Тем более что, как мы сейчас увидим, тайные писания Сковороды соотносятся сгиперборейской образностью иполярным символизмом.

Все втех же своих инициатических греко-латинских письмах М.И.Ковалинскому Сковорода часто подписывался по-гречески, как Γρ[ηγώριος] Σ[άββιν]. Естественно, на профанном уровне это просто греческая запись имени иотчества Григорий Саввич. Однако из авторских примечаний ктекстам Сковороды ясно, что отчество свое он осмысливал особо ипри этом вроде бы не акцентировал свое имя, при всей его многозначности ивозможной ассоциативности (от др. – греч. γρηγορέω, бодрствовать).

Вписьме другу идуховному собрату Наеману Петровичу (№ 120, от 6декабря 1792 г.) Сковорода подписался Григорий Варсава Сковорода иобъяснил это так: «Вар еврейски сын, Сава сирски мир. Итак, Вар-Иона— сын голубицы, Вар-Сава— сын мира, то есть сын Савы» (Т. 2. С. 414). Сковорода счел необходимым дать аналогичное пояснение ив очень важной для понимания его наследия притче «Убогий Жаворонок» (в сущности, она построена по типу суфийской «беседы птиц»). Ктому же там повествуется отом, как «древле» землю посетила лучезарная «Божия Дева», горняя Истина по имени «Астрая», то есть Астрея). Главный герой притчи— Жаворонок, которого зовут Сабаш, что «значит праздный, спокойный, от сирского слова саба, или сава, сиречь мир, покой, тишина (Т. 2. С. 121).

Однако все это так иосталось бы книжным аллегоризмом, упражнениями эрудита, если бы понятие мира (как покоя) не представляло собой краеугольный камень важнейшего для Сковороды мифа, который, насколько известно автору этих строк, никем не был идентифицирован как самостоятельная парадигма, связанная спрактикой духовного Делания ис мистериальным опытом. Именно так уСковороды осмысливается, всущности, второстепенный образ общехристианского символизма— Ноева Голубица[102].

Втрактате под названием «Симфониа, нареченная Книга Асхань опознании самого себя» (1767 г.) голубем именуется сердце человека, познавшего себя (то есть исполнившего знаменитый завет Дельфийских Мистерий, столь близкий Г.С.Сковороде): «Сердце наше, узнавшее себя, есть вить голуб[103]. Сей голуб вызывает себе из Ноева Ковчега, из Библии, чистый— чистую Голубицу. Вот невеса! Вот всеприятнейшая иединая жертва Богу! Вот пара голубов!» (Т. 1.– С. 201).

Формально это аллюзия на каноническое новозаветное упоминание опринесении вжертву двух голубей после Рождества Христова: по прошествии восьми дней Младенца Иисуса принесли вИерусалим, чтобы посвятить Богу «и чтобы принести вжертву, по реченному взаконе Господнем, две горлицы, или двух птенцов голубиных» (Лк. 2: 24). Однако, по сути, втрактате «Симфониа…» сформулировано провозвестие духовного брака познавшего себя миста, брака сСофией-Премудростью, как об этом (там же) свидетельствует Сковорода: «Сия есть Премудрость Божия, сокровенна во глубинах Библии. Все, стяжавшие Премудрость сию, невестою услаждаются…»

Почему же Премудрость Божия предстает воблике Ноевой Голубицы? Вбиблейском рассказе оПотопе она— лишь скромная благая вестница. Но уСковороды (вероятно, ив его тайных писаниях) все иначе. Во вдохновенном тексте «Беседа, нареченная двое, отом, что блаженным быть легко» (1781 г.; жанровую принадлежность текста определить затруднительно) голубь— уже не просто сердце человека, познавшего себя; это «сердце, узревшее сверх непостоянности потопных вод (…) твердь, брег иГавань…» Сие сердце «есть голуб чистый, есть Дух Святый (…), Дух Премудрости (…), дух икамень веры… Конец Потопу: радуга имир есть Кифа…

Inveni Portum Kepham. Caro, munde, valete!Sat me jactastis. Nunc mihi sancta quies.

“Прощай, стихийный Потоп! – вещает Ноева Голубица. – Япочию на холмах святых, обретши оливныя кущи”» (Т. 1. С. 280).

Это уже текст поистине программный. Дело не втом, что внем возникает мотив библейского Потопа, ав том, как осмысливается этот мотив. Ноева Голубица уСковороды не просто приносит весть опоявлении тверди среди спадающих вод, но возглашает откровение об этой тверди, которая есть Кифа (или Кефа) – Скала, Камень. Латинские стихи «провозвестия Голубицы» (лишь пересказанные, но не переведенные буквально Григорием Сковородой) возникают всовсем ином по своей ритмике, текучем иплавном русском тексте трактата-проповеди, словно фрагмент лаконичной ичеканной молитвы, или гимна:

Яобрела Гавань— Кефу. Плоть, мир, прощайте!Довольно вы кидали меня. Ныне для меня— святой покой.

Формальный источник этого двустишия— не гимнические строки религиозного содержания, адревнегреческая эпиграмма[104]:

Надежда, иты, оСудьба, – прощайте же! Яобрел гавань.Нет уменя ничего общего свами, играйте с теми, кто после меня.

На Западе эта эпиграмма (или элегический дистих) стала широко известна сXV в. влатинских переводах многих выдающихся культурных деятелей: хорватского гуманиста иепископа Яна Паннония (1434–1472); английского грамматиста, паломника вИерусалим ина мальтийский Родос, друга Томаса Мора ипоэта— Уильяма Лили (ок. 1468–1522); самого Томаса Мора; датского богослова ипоэта Хуго де Гроота (1583–1645)… Под девизом этого дистиха удаляется от авантюрной жизни иЖиль Блас, литературный герой Алена Рене Лесажа («Gil Blas», livre IX, Paris, 1836, p. 734); Казанова в «Записках» влагает эти две строки вуста своего наставника («Mémoires», Paris, 1882, vol. IV, p. 297)[105].

Во время своих путешествий по Западной Европе (несомненно, имеющих какое-то отношение кего тайным писаниям) Г.С.Сковорода мог познакомиться снесколькими вариантами этой эпиграммы. Различаются они не слишком сильно; один из наиболее