Франкизм в Испании. Истребление несогласных - Пол Престон

требовалось Испании для послевоенного восстановления и что Франко будет лучше относиться к тем, кто останется в стране, за сохранение этих ресурсов. В сотрудничестве с подпольной Фалангой и организацией пятой колонны Бестейро поспособствовал мирной капитуляции Республики. Он самодовольно полагал, что его вклад в ускорение завершения войны побудит Франко привлечь его к процессу послевоенного восстановления.

Вопреки его надежде на то, что общность антикоммунистических взглядов позволит ему стать инструментом примирения между двумя сторонами, почти шестидесятидевятилетний Бестейро был арестован и 8 июля 1939 года предстал перед военным трибуналом по обвинению в военном мятеже. О его важности говорило то, что его дело находилось в руках подполковника Фелипе Аседо Колунги, главного прокурора суда Оккупационной армии. Он признал, что Бестейро не был виновен ни в каком кровавом преступлении, однако потребовал смертного приговора[1613]. В итоге его приговорили к пожизненному заключению, которое заменили тридцатью годами каторжных работ. В конце августа 1939 года Бестейро отправили в тюрьму Кармоны. Его здоровье было подорвано отсутствием достаточного питания и медицинской помощи, и он был вынужден заниматься тяжелым физическим трудом, мыть полы, чистить уборные. Последнее занятие привело к развитию септицемии, от которой он умер 27 сентября 1940 года[1614]. Бестейро не повезло, что франкисты, не имея возможности судить Асанью, Прието, Негрина, Ларго Кабальеро и других влиятельных лиц, оказавшихся в изгнании, выместили свою ненависть на нем[1615].

Еще одним видным республиканцем, пострадавшим от мстительности франкистов, стал второй премьер-министр военного времени Франсиско Ларго Кабальеро. Он пересек французскую границу 29 января 1939 года и жил в Париже, пока не покинул его за два дня до немецкой оккупации. После этого вишистские власти перемещали его по стране и постоянно держали под наблюдением.

В конце мая 1941 года Блас Перес подготовил ходатайство о его выдаче. В нем Ларго Кабальеро обвинялся в прямой ответственности за убийства, кражи и ограбления. Прошло четыре месяца, прежде чем 9 октября 1941 года вишистские власти арестовали его. Семидесятиоднолетний Ларго Кабальеро оказался в тюрьме с суровыми условиями в Лиможе. Запрос из Мадрида был рассмотрен в тот же день, что и запрос об экстрадиции Федерики Монтсен, и оба были отклонены. Хотя Монтсен освободили, Ларго Кабальеро оставался в заключении в Ньоне. Вскоре после оккупации Германией Вишистской Франции он был вновь арестован 20 февраля 1943 года итальянской политической полицией и двумя агентами гестапо. Его допросили в Лионе, а затем перевезли в Париж. 8 июля бывшего премьер-министра отправили в Берлин, а 31 июля поместили в жестокий трудовой лагерь Заксенхаузен в Ораниенбурге. Если бы его экстрадировали в Испанию, на его расстреле начали бы настаивать самым активным образом, а Франко после падения Муссолини не хотел нарываться на международный скандал, который мог быть серьезнее, чем тот, что был спровоцирован казнью Компаниса. Ларго Кабальеро полагал, что мадридские власти не потребовали его перевода в Испанию, потому что хотели, чтобы он умер в немецком лагере. На самом деле он дожил до освобождения советскими войсками, но его здоровье было подорвано, и в марте 1946 года он умер[1616].

При составлении запросов об экстрадиции к Виши Блас Перес опирался на «доказательства» одного из главных инструментов франкистского государственного проекта, который впервые начал функционировать после завоевания севера в 1937 году. Это было Causa General, или «Государственное расследование по сбору информации о преступных деяниях и других аспектах жизни в “красной” зоне с 18 июля 1936 года до освобождения». Его официальное оформление датируется 26 апреля 1940 года, когда прокуратуре Верховного суда было поручено начать сбор информации о предполагаемых преступлениях республиканцев. В результате была собрана масса документов, состоявшая из протоколов допросов заключенных, доносов свидетелей и захваченных документов. Она служила источником «доказательств» для судебных процессов над республиканцами и играла главную роль в самолегитимации режима Франко. Опубликованная версия этого расследования закрепила для внутреннего и внешнего потребления манихейское изложение смысла Гражданской войны, который лежал в основе риторики диктатуры до самой смерти Франко.

Его риторический посыл заключался в том, что героические христианские мученики отдали свои жизни в борьбе с «анти-испанскими московскими ордами грешников». Это служило некоторым утешением для тех сторонников режима, чьи близкие погибли, как и вера в то, что виновные понесут наказание. Важнейшим элементом сбора доказательств было поощрение доносов. Не прийти с доносом означало навлечь на себя подозрения. В сантандерской газете Diario Montañés утверждалось: «Вы можете простить то, что они сделали с вами, но вы не имеете права отнять у системы правосудия ни единого врага Отечества». Любой донос, каким бы неправдоподобным он ни был, мог привести к арестам, допросам, пыткам и зачастую казням. Мужчины или женщины, одетые в траур, нередко сопровождали делегации из городов и деревень, приезжавшие в тюремные лагеря в поисках предполагаемых преступников. Иногда они опознавали виновных в преступлениях, но с радостью захватывали жертв в виде любого жителя их населенного пункта, который был членом комитета Народного фронта или профсоюзным деятелем. В этом на практике выражалось усреднение вины, лежавшее в основе Causa General: все побежденные считались виновными во всех преступлениях, совершенных во время войны в зоне контроля Республики[1617]. Были случаи казней групп людей за преступления, которые мог совершить только один из них, и случаи казней людей за преступления, которые они никак не могли совершить[1618]. В целом франкистское «правосудие» приписывало все смерти преднамеренной политике республиканского правительства и Женералитета. Это просто не соответствовало действительности и являлось проекцией на республиканцев собственной кровожадности мятежников.

Репрессии против республиканцев не ограничивались тюрьмой и смертной казнью. На них также распространялась масштабная государственная программа вымогательства, основанная на Законе о политической ответственности, объявленном в Бургосе 9 февраля 1939 года. Хотя эта концепция разрабатывалась в зоне контроля мятежников еще с начала войны, время не оставляло сомнений в том, что о мире путем переговоров не могло быть и речи. Его первая статья была столь же размытой, сколь и неуклюже сформулированной: «Объявляется политическая ответственность всех тех лиц, которые после 1 октября 1934 года и до 18 июля 1936 года способствовали инициированию или росту подрывной деятельности любого рода, жертвой которой стала Испания, а также тех лиц, кто со второй из указанных дат противостоял или мог противостоять Национальному движению конкретными действиями или серьезной пассивностью»[1619].

Концепция «серьезной пассивности» гарантировала, что ни один республиканец не останется безнаказанным, и оправдывала «законное» преследование любого человека, который не сражался активно в рядах мятежников или не участвовал в работе пятой колонны. Она также разрешала судить и наказывать