Франкизм в Испании. Истребление несогласных - Пол Престон

Самым вопиющим примером эксплуатации заключенных-республиканцев стал личный каприз Франко – гигантская базилика и крест Валье-де-лос-Каидос. На строительстве мемориала, посвященного победе каудильо, который, по его собственным словам, должен был «обладать величием памятников старины, не поддающихся времени и забвению», было занято 20 000 человек, из них несколько тысяч погибли или получили серьезные травмы[1639].

Использование заключенных для рабского труда было способом заставить их оплатить расходы на собственное содержание в тюрьме и восстановление разрушенной войной Испании. Условия в лагерях и тюрьмах были невыносимыми. Ужасной зимой 1940–1941 годов многие заключенные умерли от голода и сильного холода. Также многие умерли от туберкулеза и тифа, особенно во время эпидемии весной 1941 года. Действительно, в тюрьмах больше людей умерли от болезней, чем от казни, только в тюрьме Кордовы в 1941 году – 502 человека[1640]. Помимо использования заключенных в качестве рабов существовал еще один вариант эксплуатации, которому иезуит отец Хосе Агустин Перес дель Пульгар придал теологическую окраску и назвал «искуплением вины трудом». Он давал заключенным возможность сократить срок лишения свободы и в то же время заработать немного денег для своих семей. Это позволило собрать значительные средства для режима[1641]. В октябре 1938 года был создан попечительский Совет Центрального треста искупления вины трудом. Этот труд рассматривался как возмещение ущерба, причиненного войной, вину за который возложили на заключенных, несмотря на то что в значительной степени он был вызван артиллерийскими обстрелами и воздушными налетами мятежников. Так, Национальная служба по восстановлению разрушенных регионов, созданная Серрано Суньером в марте 1938 года, была представлена в Совете Центрального треста и использовала трудовой резерв в полной мере[1642].

Эта схема была необходима еще и потому, что пенитенциарная система находилась на грани краха. В ответ на запрос международной комиссии в 1954 году франкистское министерство юстиции признало, что в 1940 году в тюрьмах страны содержалось более 270 719 заключенных. На самом деле эти цифры относились только к уже получившим приговоры заключенным. Еще по меньшей мере 100 000 ожидали суда. Они также не учитывали тех, кто работал в «военизированных исправительных колониях». Неудивительно, что тюрьмы постоянно посещали священники, проповедовавшие идеи Переса дель Пульгара[1643]. Иногда предлагалась работа в примитивных мастерских, созданных в самих тюрьмах, где производили одежду, мебель и многие другие товары, но чаще всего это были опасные работы в шахтах, на строительстве железнодорожных туннелей и в других государственных проектах, за которые платили возмутительно низкую зарплату. Многие заключенные соглашались на ужасные условия, чтобы хоть как-то помочь своим женам и детям, а также в надежде на то, что их переведут куда-нибудь поближе к семьям. Когда средняя дневная зарплата за ручной труд составляла 10 песет в день, заключенных сдавали в аренду частным компаниям за 5 или 6. Правительство забирало половину, а остальное теоретически выплачивалось заключенным. Но они получали не все причитавшиеся им деньги. Одну песету удерживали за скудный паек заключенного, одну клали на сберегательный счет, который заключенный мог получить по освобождении, а третью теоретически отправляли семье. В действительности эту последнюю часть если и рассылали, то через советы населенных пунктов, в которых жили семьи, но зачастую она к ним так и не попадала. Приговоренным к смертной казни не разрешалось участвовать в этой схеме[1644].

В тюрьмах запрещалось выписывать газеты, хотя существовали только издания «Прессы Движения», полностью контролируемой сети Фаланги. Причина запрета состояла не в том, чтобы ограничить доступ к и без того подвергавшимся жесткой цензуре новостям, а в том, чтобы обязать заключенных покупать собственный еженедельный информационный бюллетень Совета Центрального треста, Redención, который писали республиканские журналисты-заключенные. Тираж Redención превышал миллион экземпляров. Один экземпляр стоил столько же, сколько и экземпляр коммерческой газеты. Теоретически никто из заключенных не был обязан покупать эту газету, но возможность свиданий с родственниками часто зависела от того, являлся ли заключенный подписчиком Redención, что создавало для семей, уже находившихся на грани голода, серьезные экономические трудности[1645].

Одной женщине-музыканту из Великобритании, которую арестовали по подозрению в шпионаже, надзирательница, конфисковавшая ее вещи, сказала: «Здесь вам ничего не принадлежит, кроме того, что вы съели, да и то не всегда, поскольку вас может стошнить»[1646]. Страдания этой женщины были относительно легкими. О масштабах лишений, которые испытывали побежденные женщины-республиканки, можно судить по тому факту, что к третьей неделе апреля 1939 года в женской тюрьме «Вентас» в Мадриде, рассчитанной на 500 заключенных, содержалось более 3500 человек, а в дальнейшем их число выросло почти до 14 000. В камерах, рассчитанных на одного заключенную, содержались по 12 и более человек. Женщин нередко арестовывали вместо их бежавших мужчин. Некоторые из выдвигавшихся против них обвинений были очевидно абсурдными: от стирки одежды или жарки яиц для республиканских солдат до работы уборщицей в республиканском госпитале[1647]. Помимо ужасов скученности, болезней и недоедания, страдания женщин в тюрьмах имели размах, неведомый заключенным-мужчинам. Многие из арестованных женщин были беременны или имели при себе маленьких детей. Детей старше трех лет не разрешалось брать с собой в тюрьму. Часто у них не оказывалось родственников, которые могли бы позаботиться о них, поскольку они тоже находились в тюрьмах или изгнании либо были казнены. Этих матерей терзало осознание того, что их дети остались одни на улице. Пожилых женщин заставляли смотреть, как их сыновей пытали, а иногда и убивали[1648].

Изнасилования были частым явлением во время допросов в полицейских участках. Перевод в тюрьмы и концентрационные лагеря не служил гарантией безопасности. По ночам фалангисты забирали молодых женщин и насиловали их. Иногда они выжигали на их груди клеймо с фалангистским символом – ярмом и стрелами. Многие из них беременели от своих похитителей. Казнь беременных женщин, приговоренных к смерти, иногда откладывалась до тех пор, пока они не рожали и их детей не забирали на усыновление[1649]. Тем не менее в тюрьме в Саморе расстреляли множество беременных и кормящих женщин. 11 октября 1936 года Ампаро Барайон, жене Рамона Х. Сендера, сказали, что «красные не имели права кормить детей», после чего ее восьмимесячную дочь Андреа вырвали из ее рук и поместили в католический приют. Совершенно обезумевшую от горя женщину расстреляли на следующий день[1650]. Монах-капуцин Гумерсиндо де Эстелья с 1937 по 1941 год служил капелланом в тюрьме в районе Торреро в Сарагосе. В сентябре 1937 года он