Франкизм в Испании. Истребление несогласных - Пол Престон

делало очевидным тот факт, что празднования были посвящены не миру, а победе[1677]. Восемь дней спустя Франко заявил в Национальном совете, что они были устроены «в честь двадцатипятилетия победы». То, что еврейско-большевистско-масонский заговор все еще был у него на уме, стало ясно, когда он предупредил свою аудиторию о заговорах и сектантстве, исходивших из Европы, о «тайных махинациях, подрывных действиях и власти оккультных сил»[1678]. Негласный посыл тщательно продуманных торжеств заключался в том, что отдача от вклада Франко в террор не могла быть более успешной.

Эпилог

Эхо войны

В середине июля 1939 года граф Галеаццо Чиано, зять Муссолини и министр иностранных дел фашистской Италии, приехал в Испанию с официальным визитом. Когда гиды с гордостью показали ему рабочую бригаду заключенных-республиканцев, он заметил своим подчиненным: «Это не военнопленные, это рабы войны». По возвращении в Рим он так описал Франко одному из своих друзей: «Этот чудак каудильо сидит в своем дворце Айете, окруженный Мавританской гвардией, среди гор досье заключенных, приговоренных к смерти. С его графиком работы он принимает около трех человек в день, потому что этот парень любит сиесты»[1679].

Нет никаких свидетельств того, что переживания о жертвах когда-либо прерывали сон Франко. Более того, его режим приложил немало усилий, чтобы обеспечить такое же спокойствие всем его соратникам. Как следствие, сегодня Испания все еще переживает войну памяти. Там существуют два вида исторической памяти: однородная франкистская, навязанная стране за четыре десятилетия диктатуры, и разнообразная республиканская, подавлявшаяся до последних лет. Франкистская память создавалась в три этапа: до, во время и после Гражданской войны. Она основывалась на необходимости оправдать военный переворот против демократически избранного правительства и запланированную резню, которую этот переворот должен был повлечь за собой. На первом этапе, до 18 июля 1936 года, предательство военной присяги на верность правительству оправдывалось утверждением, что Испанию нужно было спасти от «еврейско-большевистско-масонского заговора», якобы ответственного за сильно преувеличенное нарушение правопорядка. На втором этапе, в течение войны, жестко контролировавшиеся повстанческие СМИ и католическая церковь объединили усилия для предания гласности и преувеличения зверств в зоне контроля республиканцев. Это породило панический страх перед «красным варварством», безудержным насилием, якобы задуманным Москвой с целью уничтожения Испании и ее католических традиций. В то же время зверства, совершавшиеся мятежниками и их союзниками из числа фалангистов и карлистов, поощрялись как часть заранее разработанного плана истребления, а также как способ скрепления кровавого союза между преступниками. Таким образом, виновные в злодеяниях никогда не помышляли ни о каком примирении с побежденными, опасаясь мести своих жертв.

После войны наступил третий, самый продолжительный этап. Обладая тоталитарным контролем над системой образования и всеми средствами общественной коммуникации – прессой, радио и книгоизданием, – режим Франко предпринял мощную и непрерывную попытку промыть мозги своему населению. Испанскому народу навязывалась абсолютно однородная и неоспоримая версия исторических и современных причин Гражданской войны. Единая историческая память формировалась и распространялась путем бесконечного повторения в прессе, в школах, в детских учебниках и с церковных кафедр на протяжении трех с половиной десятилетий. Переписывание истории – и отрицание переживаний и воспоминаний как победителей, так и жертв – избавляло военных мятежников от вины и оправдывало режим за рубежом. Этот процесс нанес испанскому обществу огромный и стойкий ущерб. По сей день его мощное остаточное влияние мешает современным испанцам открыто и честно взглянуть на свое недавнее жестокое прошлое, что могло бы поспособствовать необходимому социальному и политическому «закрытию гештальта».

В годы диктатуры проигравшие в Испании не имели публичного права на историческую память, живя в своеобразном внутреннем изгнании. Процесс восстановления их исторической правды стал возможен только после смерти Франко и медленного возрождения демократии. Конечно, у побежденных республиканцев и их потомков было много воспоминаний, различавшихся в зависимости от их политических взглядов – либерально-республиканских, социалистических, коммунистических или анархистских, но всегда имевших общие элементы, связанные со страданиями и потерями, спровоцированными франкистскими репрессиями, будь то казни, тюремное заключение или изгнание.

Когда в 2000 году внуки жертв франкистов наконец инициировали общенациональное движение за восстановление исторической памяти, это вызвало почти истерическое неприятие со стороны лиц, назвавших их поиски простым «разгребанием пепла». На первый взгляд это было понятно, так как установившаяся демократия вполне закономерно не заставила молчать тех, кто либо выиграл от диктатуры, либо просто был воспитан в принятии ее единой версии исторической памяти нации. Тем не менее яростное сопротивление отразило нечто другое, нечто очень глубокое. Это главное следствие процесса промывания мозгов, то, что в Испании называют социологическим франкизмом, и он продолжает существовать в сегодняшней демократической Испании так же, как социологический коммунизм существует в странах бывшего советского блока. Резкость осуждения поиска правды о репрессиях проистекает из того факта, что у победителей и их потомков имелось много исторических воспоминаний, которые пришлось подавить из-за необходимости сохранить ложную память. Восстановление памяти вызывает тревогу, поскольку ставит под сомнение целостность успокаивающе однозначной, но все равно ложной версии событий, обеспечивавшей выживание режима.

Несмотря на масштабную операцию по оправданию невинной крови, пролитой из-за военного восстания, некоторые из соратников каудильо, похоже, не могли спокойно спать после войны. Конечно, свидетельств о психологических последствиях всего произошедшего мало. Особенно трудно что-либо узнать о психологическом состоянии тех, кто совершал зверства в зоне контроля республиканцев. Тех, кто не бежал из страны, судили либо непосредственно во время войны республиканские власти, либо потом франкисты. В признаниях, сделанных под пытками франкистской полиции, таких как признание Фелипе Сандоваля, содержатся заявления о раскаянии. Однако, ввиду кровавых репрессий, под которые попали практически все, кто еще оставался в Испании и мог быть в чем-то виновен (да, собственно, и те, кто не сделал ничего плохого), неудивительно, что добровольных признаний вины так мало. Тем не менее было бы разумно предположить, что по крайней мере некоторые из виновных в преступлениях с обеих сторон могли страдать от посттравматического стрессового расстройства или чувства вины.

В отличие от республиканцев, с чьей стороны имеется мало свидетельств рефлексии, довольно многие из победителей (возможно, потому, что они могли наслаждаться плодами своей работы в течение десятилетий после войны), похоже, размышляли о случившемся, а другие, по-видимому, испытывали угрызения совести. На стороне франкистов наиболее значимое признание того, что то, что было сделано, начиная задолго до военного переворота, могло быть неправильным, сделал Рамон Серрано Суньер как в многочисленных интервью, так и в своих мемуарах, где он описал судебные процессы в зоне контроля мятежников во время войны и во всей Испании после