Франкизм в Испании. Истребление несогласных - Пол Престон

Одним из самых известных случаев раскаяния стал случай поэта Дионисио Ридруэхо, который был другом Серрано Суньера и Хосе Антонио Примо де Риверы и одним из основателей Фаланги. В конце 1940-х годов он разочаровался в коррумпированности режима Франко и отрекся от своего прошлого. В 1960-х годах Ридруэхо начал критически писать о произошедшем во время Гражданской войны. Затем он создал политическую ассоциацию, находившуюся в робкой оппозиции режиму. Его бывший товарищ Эухенио Монтес сказал ему: «Когда такой человек, как ты, повел на смерть сотни соотечественников, а потом пришел к выводу, что борьба была ошибкой, недостаточно просто основать политическую партию. Верующий должен стать монахом, а агностик – застрелиться»[1681].

Быстрее, чем у Ридруэхо, изменились взгляды у отца Хуана Тускетса. Осенью 1938 года, накануне большого наступления мятежников на Каталонию, Франко и Серрано Суньер попросили Тускетса предложить кандитатов на посты руководителей учреждений, которые должны были быть созданы оккупационными войсками. Благодаря его советам был выбран будущий мэр Барселоны Микель Матеу и другие важные назначенцы[1682]. Несмотря на такую влиятельность, после Гражданской войны Тускетс неожиданно отказался от повышения, отклонив предложение Серрано Суньера занять пост генерального директора прессы и пропаганды и приглашение Франко стать религиозным консультантом Высшего совета научных исследований[1683]. В свете того, что в предыдущие годы Тускетс упивался своей близостью к эпицентрам власти и беззастенчиво стремился к накоплению жалованья, отказ от двух столь важных и высокооплачиваемых должностей является примечательным.

Есть основания полагать, что жестокость франкистской оккупации Каталонии вызвала у Тускетса угрызения совести за его роль в разжигании ненависти, которая ее привела к этой оккупации. Он начал сочинять крайне вычищенный рассказ о своем участии в войне и позже утверждал, что пытался вызволить из концлагерей знакомых ему людей. Возможно, это правда, но никаких доказательств этому нет. Более того, он говорил, что благодаря ему главные каталонские сокровища, такие как Архив короны Арагона и Библиотека Каталонии, не постигла участь многих других каталонских учреждений, чьи книги, документы и бумаги были конфискованы и вывезены в Саламанку, – практика, которую он сам же и поощрял[1684]. Самым неправдоподобным стало его заявление о том, что масонством был одержим якобы не он, а его соратник Жоаким Гиу[1685]. Тускетс отрицал свое участие в репрессиях, лживо утверждая, что он не позволил военным властям использовать свои списки левых. Он осудил своего соратника времен войны Маурисио Карлавилью как «ярого нациста», который придумал его материал[1686]. Судя по всей этой лжи, можно предположить, что он испытывал стыд и ужас в связи с практическими последствиями его антимасонских и антиеврейских кампаний. Вместо того чтобы принять официальное повышение, Тускетс вернулся к религиозному образованию.

Существуют кое-какие косвенные свидетельства того, что виновники преступлений страдали теми или иными психосоматическими заболеваниями или другими расстройствами, вызванными подавленным чувством вины. Например, один из мужчин, причастных к убийству Лорки, страдал так, что это наводило на мысль о своего рода раскаянии. Хуан Луис Трескастро Медина, годами мучившийся от воспоминаний о зверствах, в которых он участвовал, умер, будучи алкоголиком, в 1954 году[1687]. В Лора-дель-Рио один из трех самых известных убийц города был вынужден покинуть свой дом из-за враждебного отношения к нему многих соседей. Когда умер второй из них, никто из горожан не захотел нести его гроб. Третий с хохотом рассказывал, как те, кому он стрелял в живот, сначала подпрыгивали, а потом сгибались. Сам он умер, скорчившись от боли, от рака желудка. Многие жители города решили, что это было Божьей карой. То же самое они увидели в случае убийцы, очень часто и охотно палившего из своего оружия и впоследствии потерявшего большой и указательный пальцы в результате аварии на производстве. Многие говорили, что другие преступники на смертном одре кричали: «Они идут за мной!» В Ункастильо в Сарагосе считали, что фалангист, изуродовавший труп мэра Антонио Плано, жил в подобных мучениях – в постоянном страхе, что его убьют в его постели в отместку за содеянное[1688].

Трудно с уверенностью сказать, что какие-то из имеющихся скудных свидетельств не являются плодом народной фантазии. Формирование народной памяти/мифологии тех, кто пострадал от репрессий, вполне возможно, подпитывалось желанием видеть в дальнейших несчастьях преступников справедливую расплату по принципу «наказание соответствует преступлению». Например, в Фуэнте-де-Кантос в Бадахосе существует устойчивое мнение, что двое мужчин, проявивших особую жестокость в репрессиях, умерли, мучимые угрызениями совести из-за содеянного и ненависти, которую испытывали к ним в городе. Один из них прославился своими доносами, приводившими к казням. Он жил как будто счастливо в течение всего периода правления Франко, но, когда стало ясно, что диктатор близок к смерти, начал опасаться мести левых и покончил с собой. Другой случай связан с местным главой Фаланги Сиксто Кастильоном, человеком, задержавшим мэра Хосе Лоренсану, ритуальное убийство которого было совершено вскоре после этого на городской площади. В народе о Кастильо-не вспоминают как о человеке со звериной сущностью, убившем множество людей, включая ребенка. После войны он скончался в Севилье. Согласно народной легенде, Кастильон умер в муках раскаяния, терзаемый страхом расправы и видениями призраков своих жертв, лишенный сна из-за непрекращающегося плача убитого им ребенка, постоянно выкрикивая имя Лоренсаны[1689].

Более драматичным был случай в Убрике (Кадис). Местная легенда повествует об особенно жутком психосоматическом заболевании, спровоцированном чувством вины. Через несколько дней после военного переворота группа убийц-фалангистов расстреляла на окраине города нескольких заключенных-республиканцев. Среди первых жертв был двенадцатилетний сын цыгана по имени Диего Флорес. Один из палачей посмеялся над горем Флореса, ставшего свидетелем убийства сына: «Что теперь? Ты собираешься наложить на нас цыганское проклятие?» Флорес ответил: «Да, ублюдок, собираюсь. Пусть твоя плоть отвалится от тебя кусками, и пусть ты умрешь в страшных муках». Этот человек, разбогатевший за счет имущества, которое он похитил у своих жертв, умер в конце 1970-х годов от чудовищно болезненной формы проказы[1690].

В Кантальпино, деревне в 25 милях к северо-востоку от Саламанки, где до войны не было никаких происшествий, правые убили более 20 мужчин и женщину по имени Эладия Перес, а также изнасиловали еще нескольких молодых женщин. Когда преступники пришли похоронить Эладию, вырытая яма оказалась недостаточно большой, и вместо того, чтобы сделать ее больше, человек, застреливший женщину, просто отрубил ей голову лопатой. По словам жителей деревни, это был Анастасио Гонсалес, по прозвищу Эль Кагалубиас, который годы спустя умер в бреду, крича, чтобы с него сняли Эладию[1691].