Франкизм в Испании. Истребление несогласных - Пол Престон

class="p1">Еще один случай раскаяния в Саламанке был непреднамеренно спровоцирован одним из друзей Хосе Антонио Примо де Риверы, Франсиско Браво, который опубликовал статью в La Gaceta Regional в честь переворота 18 июля 1936 года. Через пару дней после этого в редакцию газеты пришел анонимный ответ. Его автором был человек, участвовавший в репрессиях вместе с Браво:

Вы меня не помните. Я был одним из ваших товарищей, которые попались на уловку и убивали людей просто так. Я убил только пятерых и не смог дальше участвовать во всем этом ужасе. До сих пор эти пять братьев не выходят у меня из головы. Да, хотя это может вас удивить, я называю их братьями; они были человеческими существами, созданиями Божьими, которых я убил, и я все еще хочу верить, что не знаю, почему я это сделал. Я не убивал таким образом ни ради Бога, ни ради Испании. Я оставляю это вам, если вы способны, если у вас есть совесть, если вы верующий, выбрать правильное прилагательное для этих жертв… Вам следовало бы рассказать в своей статье подробнее обо всем, что́ произошло как раз в том районе, где вы были главой фалангистского ополчения. Возможно, вы забыли обо всем этом. Ваш последний вздох может быть мирным, без сожалений, как у того, кто делал только добро и не знал о ненависти и мести. Можете ли вы сказать, что вы такой человек? Товарищ, я хочу быстрой смерти. Я живу в аду, меня преследуют призраки людей, воспоминания о которых я не могу стереть вот уже двадцать семь лет. Прощение?

Сомневаюсь, что наши жертвы смогут нас простить[1692].

В городе Пособланко в Кордове репрессии были особенно жестокими. Трое из тех, кто принимал в них участие, позже покончили с собой. То же сделал Хуан Феликс, известный как Эль Пичон. Другой, юрист Хуан Калеро Рубио, совершил самоубийство, по-видимому мучимый чувством вины за свою роль в терроре. Как военный судья, Калеро был ответственен за вынесение сотен смертных приговоров заключенным из нескольких городов. Он также отдавал приказы о пытках в отношении многих заключенных и часто принимал участие в жестоких избиениях. В 1940 году, когда смертный приговор, вынесенный начальнику почтового отделения Вильянуэвы, был смягчен, он приказал немедленно казнить его, а затем заявил, что помилование пришло слишком поздно. Родственник осужденного, военный офицер, который добился помилования, подал официальную жалобу, и в ожидании суда Калеро отравился 28 августа 1940 года в возрасте пятидесяти трех лет. Другой человек, принявший участие в многочисленных казнях, лейтенант Гражданской гвардии по прозвищу Пепинильос, совершил суицид на танцах, устроенных в соседней деревне Эспьель в честь начала Гражданской войны[1693]. Мужчина по имени Ортис, который был одним из тех, кто отвечал за бóльшую часть репрессий в Сан-Фернандо в Кадисе, убил себя предположительно из-за чувства вины[1694].

Брат Фернандо Самаколы, главаря печально известной фалангистской банды «Львы Роты», виновной в многочисленных зверствах в провинции Кадис, в 1950-х годах беседовал с психиатром Карлосом Кастильей дель Пино. Говоря о социальной несправедливости, царившей во франкистской Испании, он поделился: «Я убивал. Я оставил не один труп в Пуэрто-де-Тьерра, на самом деле множество, я не знаю точно сколько, но я убивал и смотрел, как они умирают, и теперь эти дети сводят меня с ума. Они снятся мне в кошмарах»[1695].

Пилар Фидальго обвинила Сегундо Вилорию, которого семья Ампаро Барайон считала человеком, убившим ее, в многочисленных сексуальных преступлениях против женщин-заключенных. По словам Мигеля Анхеля Матеоса, официального историографа Саморы, Вилория был виновен в ужасных преступлениях и заслуживал психиатрического исследования. Семья Барайон утверждала, что Вилория «умер в психиатрической больнице, потеряв рассудок»[1696].

Наконец, есть сведения о Гонсало де Агилера, графе Альба-де-Йельтеса, землевладельце из Саламанки, который хвастался тем, что расстрелял 6 своих рабочих. После Гражданской войны он вышел в отставку в звании подполковника и вернулся к своим поместьям и книгам. Ему было трудно адаптироваться к гражданской жизни, хотя он стал известным «персонажем» в Саламанке. Агилера был прилежным членом группы, состоявшей в основном из врачей, которые собирались в кафе Novelty на Plaza Mayor (Главной площади). Он слыл интересным собеседником, однако его раздражительность не располагала к дружбе или близости[1697]. С возрастом он становился все более резким и вспыльчивым. Агилера забросил свои поместья и дом, и они сильно обветшали.

У него развилась мания преследования. Его семидесятидвухлетняя жена Магдалена Альварес настолько испугалась его приступов ярости, что в конце 1963 года для собственной безопасности попросила двух своих сыновей приехать пожить в их поместье близ Матилья-де-лос-Каньос в провинции Саламанка. Старший сын, сорокасемилетний Гонсало, был отставным капитаном кавалерии, получившим тяжелое ранение во время Гражданской войны. Находясь в госпитале, он влюбился в Консепсьон Лодейро Лопес, медсестру военного госпиталя в Луго. Агилера бурно отреагировал на связь своего сына с представительницей более низкого социального слоя и запретил им жениться. Но они все же сделали это и поселились в Луго, где у них родилась дочь Марианела. У младшего сына, Агустина, тридцатидевятилетнего фермера, также были непростые отношения с отцом. Покинув дом, он поселился сначала в Саморе, где женился на Анхелинес Нуньес. К тому моменту они совсем недавно переехали в Херес-де-ла-Фронтера с двумя дочерьми и маленьким сыном. Учитывая неудобства для своих семей и зная о вспыльчивости отца, сыновья с неохотой согласились проводить как можно больше времени в поместье, присматривая за ним.

Спустя год ситуация не улучшилась. Семья неохотно задумалась о том, чтобы признать Гонсало психически недееспособным и поместить его в психиатрическую клинику. Они колебались, опасаясь скандала и испытывая естественный ужас перед признанием главы семейства невменяемым. В конце концов они передали это дело в руки адвоката в Саламанке. Поскольку Гонсало в тот момент страдал от проблем с бронхами и редко посещал собрания в кафе на Plaza Mayor, появилась возможность придумать предлог для визита к нему двух друзей-медиков, чтобы ему поставили диагноз. Один из них был психиатром, и он вместе с другим врачом пришел к выводу, что Гонсало – параноик, и начался процесс его госпитализации. Юридическая процедура, однако, была долгой и сложной.

С Гонсало становилось настолько трудно, что сыновья перестроили дом, выделив ему отдельные комнаты с телевизором и книгами. Они спрятали все ружья и ножи, которыми он владел, будучи заядлым охотником. Гонсало считал себя похищенным и заточенным своей собственной семьей и даже написал соответствующее письмо в судебные органы Саламанки в начале августа 1964 года.