Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

во-первых, все Тихоокеанское побережье США становилось свободным от рабства, во-вторых, закон о беглых рабах впервые серьезно настроил северян против южан. До этого вопрос о рабстве был для подавляющего большинства северян абстракцией. Теперь он стал реальностью, по той причине, что исполнение закона о беглых рабах касалось непосредственно северных штатов и в ряде случаев вступало в противоречие с их правами. Именно поэтому партии вигов компромисс 1850 года нанес тяжелейший удар: она раскололась на «вигов совести» (противников компромисса как слишком мягкого к южанам) и «вигов хлопка» (сторонников компромисса). Сам компромисс прошел только благодаря экстраординарным усилиям Генри Клея и Дэниела Уэбстера, став последним их значительным политическим достижением. В своей последней речи в Сенате, посвященной необходимости принятия этого компромисса, Клей страстно отстаивал национальное единство и как философский принцип, и как краеугольный камень США:

Давайте приникнем к фонтану чистого патриотизма и, совершив торжественное очищение, вернемся от него лишенными всякой эгоистической, порочной и подлой грязи и подумаем о только о нашем Боге, нашей стране, нашей совести и о нашем славном Союзе; Союзе, без которого мы были бы разодраны на враждебные осколки и рано или поздно стали бы жертвами военного деспотизма или иностранного господства. […] Господин президент, что такое отдельный человек? Атом, почти не видный без увеличительного стекла, всего лишь пятнышко на поверхности вселенной – даже не секунда, если сравнить его с безмерной вечностью, не имеющей ни начала, ни конца; капля в великом океане, которую уносит и испаряет ветер; песчинка, которая скоро вернется в пыль, откуда и произошла. Следует ли существу столь мелкому, столь незначительному, столь преходящему, столь недолговечному противопоставлять себя поступательному маршу вперед великой нации… […] Да воспретит Господь! […] чего стоит любой человек, который не готов и не желает пожертвовать собой ради страны, когда это необходимо?[85]

Из этого гимна национальному коллективу следовал практический вывод: «Если здесь есть кто-то… чьим воображением владеет идея великой южной Конфедерации, владеющей дельтой и устьем Миссисипи, то я, в свою очередь, скажу, никогда! Никогда! НИКОГДА [так в оригинале] мы, живущие у широких вод Миссисипи и ее притоков, не согласимся на то, чтобы иностранный флаг развевался над дельтой Миссисипи или над башнями города Полумесяца[86] – никогда – никогда!»[87].

Компромисс 1850 года оказался последним достижением Генри Клея и Дениэла Уэбстера. С их смертью Партия вигов лишилась последних фигур крупного калибра. В итоге выборы 1852 года стали последними для партии вигов: на них она потерпела сокрушительное поражение и рухнула, чтобы уже больше не подняться вновь. Тем не менее виги кое-что оставили в наследство американской политике – они сцементировали представление о США как о едином государстве, а не о союзе штатов, они продолжили и развили свойственное Новой Англии уважение к интеллекту и образованию и сформировали систему государственного школьного образования, а также пристальный интерес к Дальнему Востоку (знаменитая экспедиция Мэтью Перри была инициирована при вигском президенте Милларде Филлморе). В отличие от «джексоновских демократов», легитимизировавших презрение к интеллекту в американской культуре, виги стремились облагородить американское общество, сделать его ближе к западноевропейскому, а в этническом отношении – максимально приблизить всех белых американцев к англо-американским протестантам.

Однако у Партии вигов, несмотря на свои достоинства, был один решающий недостаток, который и обеспечил столь быстрое ее падение. Он является общим для всех консервативных партий: неготовность драться насмерть, «до ножа», неготовность восторженно приветствовать «свой» радикализм и навязывать его всему обществу, если понадобится – штыком и пулей. Поэтому, как и большинство европейских консервативных партий, виги уступили место более последовательным, жестким и непримиримым силам: республиканцам в США и популистам-националистам в Европе.

Но пока что эти факторы, которые с неизбежностью вели к гражданской войне, были скрыты от американской публики победой в войне с Мексикой, золотой лихорадкой, последовавшей за открытием значительных месторождений золота в Калифорнии, и железнодорожным бумом. В Америку валом повалили мигранты из Европы – с Британских островов (преимущественно ирландцы, бежавшие от нищеты и устроенного им англичанами голода на родине), из Германии и из Скандинавии. Особенно важной была немецкая иммиграция, кратно увеличившаяся после провала революции 1848 года и попытки создания единого немецкого национального государства:

Немецкая эмиграция в больших масштабах (более ста тысяч за год) шла уже с начала 1840-х годов. Она сократилась до 50 тысяч в 1848 году, когда, наконец, стало казаться, что Германию можно превратить в место, где стоит жить. После 1848 года она громадно увеличилась, достигнув среднего значения в 250 тысяч человек в год в 1850-е годы. Эти эмигранты были сливками своей расы – предприимчивые, независимые люди, которые могли сделать Германию свободной и цивилизованной страной. Они были неоценимым вкладом для США, но для Германии они были потеряны[88].

Немцы стали одной из опор американского государства и, как покажут последующие события, рьяными американскими патриотами.

В свою очередь, в 1850-е годы появилась на свет тяжелая промышленность Пенсильвании и штатов Великих озер, правда пока что отстававшая от английской по своим объемам. Именно эти штаты позже станут основой легендарного американского «стального пояса», а фигура пенсильванского железного и угольного магната прочно войдет в американскую культуру. Они были теперь одними из главных сил американского общества, заинтересованных в экономическом национализме, в защите американского рынка и поощрении отечественной промышленности. Их идеологию особенно хорошо выражают слова одного из конгрессменов от Пенсильвании:

Каждая просвещенная нация, какие бы почести свободной торговле она бы ни воздавала на страницах документов, на практике ведет совершенно другую политику, и ослабляет протекционистскую систему тогда, когда собственная промышленность прочно укоренилась… Свободная торговля… может быть целью, к которой стремится общество; но протекционизм должен быть средством ее достижения. Предположим, что свободная торговля введена в молодой и бедной стране; что будет производить эта страна? Я не отрицаю, что она может развить какую-нибудь избранную отрасль, если природные условия этому благоприятствуют; но иностранная конкуренция удушит в колыбели все те вещи, что нужны для процветания – капитал, квалифицированных рабочих, опытных мастеров, хорошую связь и хороший рынок; фактически, все вещи, которые может создать лишь время. Переход, следовательно, незаменим; и проповедовать свободу торговли в стране, у которой нет вышеперечисленных преимуществ, это все равно, чтобы предложить, чтобы ребенок соревновался с взрослым мужчиной[89].

Для таких выводов были как практические основания, так и теоретические. Капитальные инвестиции в промышленность между 1850 и 1860 годом почти удвоились, с примерно полумиллиарда долларов до миллиарда[90], – рост, который активно подогревался золотом Калифорнии. Увлечение образованием давало свои плоды, ибо созданные изобретательными американцами механизмы – такие как сеялки,