Тайное книжное общество - Маделин Мартин

к такому приему. Обычно люди смотрели сквозь нее или поспешно отводили глаза в сторону: «Вот и она, эта странная девушка. Не смотрите на нее, а то как бы ей не взбрело в голову подойти к нам». А женщины из их Тайного общества встречали Лавинию совершенно иначе. Их теплые улыбки и приятные на слух голоса укрепляли в ней уверенность, что они ей по-настоящему рады, и именно здесь ее место.

Останутся ли они такими же милыми и приятными, когда будут посвящены в ее тайну?

Леди Даксбери открыла собрание в соответствии с уже заведенной традицией: чаепитием с нежнейшими кексами и пряниками, идеально выпеченными лепешками и роскошным викторианским бисквитом. Руки графини были тверды, когда она подавала гостьям чашки с чаем. Разговор начался, по обыкновению, с обмена мнениями о книгах, которые они прочитали.

Миссис Кларк пришлась по душе вызывающая смелость главной героини в «Джейн Эйр». А миссис Вартон нашла произведения Эдгара Аллана По одновременно тягостными и захватывающими. Лавиния, как ни старалась, но не смогла концентрироваться на том, что говорили женщины. А, когда подошла ее очередь, невнятно описала свои эмоции при чтении книги «Разум и чувства», оказавшейся, на деле, замечательным романом. Тем более что в нем ни разу поведение Марианны не было охарактеризовано обидным словом «истеричное».

В беседе наступило комфортное затишье. «Самое время все рассказать!»

Лавиния всей грудью вдохнула воздух. Но, вместо того чтобы заговорить, она лишь испустила слабый, невыразительный выдох. Бессловесный.

– По-моему, нашей леди Лавинии хотелось бы нам что-то сказать, – подбадривающе кивнула ей миссис Кларк.

Она и правда умела «считывать» людей и видеть даже то, что скрывалось под маской учтивости и робости. Хотя девушка не поняла, что испытала от такого приглашения к откровению – облегчение или огорчение.

– Я еще не поделилась с вами, почему я здесь. – Ей вдруг стало трудно вдыхать воздух; слова прозвучали так, словно она задержала дыхание: – Точнее, почему у меня отняли книги.

– Вы не обязаны этого делать, – мягко сказала графиня, предложив Лавинии возможность отказаться от своей безрассудной попытки.

– Я знаю, – сглотнула та, постаравшись унять дикое сердцебиение. – Но мне хочется рассказать. Видите ли… в том, что мне запретили читать, виновата я сама.

Леди Даксбери нахмурилась в замешательстве. Или, может, в озабоченности?

Лавиния была не столь искусна в «считывании» людей, как миссис Кларк.

Взгляды всех женщин теперь сфокусировались на ней.

Во рту у Лавинии пересохло. Поспешно сделав глоток чаю, она поставила чашку на блюдце с неподобающим леди звяканьем. Миссис Вартон перехватила ее взгляд и ответила терпеливой улыбкой. Девушка кивнула: она сможет, должна это сделать.

– Видите ли, я слишком сильно погружаюсь в книгу, которую читаю. И любое произведение оказывает на меня воздействие, которое папенька считает разрушительным и, значит, пагубным для моей психики. Я хочу сказать, что… – От расстройства и недовольства собой все мышцы у Лавинии напряглись: она все не так объясняла. – Я чувствую все слишком остро и излишне эмоционально переживаю за героев. – Она предприняла еще дну попытку все прояснить. – Особенно при чтении романов. Моя эмоциональная реакция неадекватна, избыточна. Меня охватывает не гнев, а ярость. Не грусть, а глубокое отчаяние. Не радость, а эйфория. Словом, я не контролирую свои эмоции, – Лавиния сделала паузу, и никто из женщины не вымолвил ни слова, как будто они поняли, что она еще не озвучила того, что решилась им сказать. – Моя бабушка вела себя точно так же… – У девушки друг закружилась голова; перед глазами заплясали огоньки. – Моя бабушка… она остаток жизни провела… в сумасшедшем доме.

Во взглядах подруг появилось ласковое сочувствие, которое Лавиния уже не могла вынести. Она потупила глаза на мыски своих полуботинок, выглядывавших из-под подола белого платья:

– Я боюсь… что тоже окажусь в психиатрической лечебнице.

– Ох, Лавиния, – тихо произнесла леди Даксбери, и взгляд девушки метнулся к ней. Но на лице молодой вдовы она не увидела ни ужаса, ни даже сожаления. На нем отражалось участие, возможно, даже понимание.

– С вами все в порядке, моя дорогая, – подалась вперед в своем кресле графиня, чтобы приблизиться к ней. – Вы неравнодушная натура. Способность так искренне, так глубоко сопереживать другим людям, даже книжным персонажам, надо ценить. Ей следует дорожить.

Лавинию захлестнуло разочарование: они не поняли.

Да, похвала была лучше ужаса, но она не хотела, чтобы ее успокаивали.

– Вы уделите мне минуту? – спросила леди Даксбери.

С секунду поколебавшись, Лавиния подчинилась.

– А теперь подумайте о своем гневе и постарайтесь объяснить, что вы испытываете, когда ощущаете его? На что это похоже? – попросила графиня.

Наморщенный лоб вынудил скривиться губы Лавинии.

На что это похоже?

Что за странный вопрос!

– Я хочу, чтобы вы подробно описали каждый миг своего ощущения, которое вы называете гневом, – продолжила леди Даксбери завораживающим голосом. – Расскажите, как возникает гнев, как он нарастает, что происходит, когда вами завладевает ярость. Охарактеризуйте его поэтапно.

Лавиния помолчала с минуту, объективно анализируя свои ощущения.

– Мои мышцы напрягаются, словно тело готовится к действию – как корабль к шторму, – сказала Лавиния, сосредоточившись на темноте за веками и вспоминая последний приступ гнева, овладевшего ею. – В груди начинается жжение, как будто оживают угольки. Они вспыхивают, обжигают меня все сильней пламенем, а потом это пламя превращается в ужасный, свирепый пожар. Эта сила во мне под стать дикому зверю, запертому в клетке – царапающемуся в жажде свободы и корчащемуся в отчаянии, одновременно беспомощному и очень сильному. А потом я ощущаю боль в горле – ярость рвется наружу и выплескивается изо рта жутким, нечеловеческим криком, после которого я испытываю полное измождение. Но для окружающего мира он почему-то неслышим.

При воспоминании об этой последней особенности, сердце Лавинии заколотилось, а слова слетели с языка быстро и отрывисто.

– А теперь опишите печаль. – Голос леди Даксбери вынудил Лавинию вздрогнуть и выйти из странного транса, в который она каким-то чудным образом впала.

Но не успела она прояснить вопрос, как разум уже поверг ее в глубокое уныние, такую неизбывную удрученность, какую она когда-либо испытывала.

– Моя печаль как тихое озеро в середине самой темной ночи. Вода чернильная, такая черная, что поглощает весь свет, не отражая даже луну. И холодная как лед. Только почему-то не замерзает. А еще в воде нет никакого движения. Она стылая. Мертвая в своей безнадежности. Любой камушек, брошенный в озеро, она поглотит так же, как и отражение луны, и он окажется в этой водной ловушке навечно. Пленник в бездонном водоеме уныния. – При этих словах, вскрывших самую суть этой эмоции, сердцебиение Лавинии замедлилось.

– Вот