История Византийской Африки. От войн Велизария до гибели Африканского экзархата - Евгений Викторович Старшов

исследователи (например, Жюльен), утверждавшие, что наверняка сам Соломон приложил к этому старания, проявив столь свойственный византийцам непотизм. Практика порочная, особенно если родственники бесталанны. Прокопий и в «Войне с вандалами», и в «Тайной истории» нелицеприятно характеризует Сергия, назначенного править Триполисом (Кир правил Пентаполисом), как взбалмошного юнца, спесивого, трусливого, хвастливого, завистливого женолюбца, опустившегося до клятвопреступления (об этом подробнее чуть позже); во втором сочинении, при этом он мечет стрелы и в императора, назначившего столь неспособного человека на столь важный пост, «приоткрывая» ларчик: оказывается, Сергий был женихом внучки жены Велизария Антонины – Антонина же была лучшей подругой императрицы Феодоры, имевшей колоссальное влияние на мужа, и вот «наказать его или отрешить от должности базилисса никак не желала, хотя и видела, что Ливия неуклонно катится к гибели». Так что старания дядюшки-евнуха, возможно, просто преувеличены, каприз Феодоры, державной шлюхи (суд о ней Прокопия, коего обвиняют в злопыхательстве разного рода поповско-монархистские прихвостни от «науки», широко известен, но другой современник – монофизитский епископ Иоанн Эфесский – прямо зовет ее «Феодора из публичного дома» – «Θεοδώρα την εκτου πορνείου», и это, если учесть, что она покровительствовала монофизитам», – достаточная причина для подобного рода назначения.

Итак, тлетворная деятельность Сергия по подрыву византийского могущества в Африке началась с того, что он, по совету Пуденция (человека, как помнит читатель из второй главы, поднявшего восстание против вандалов в Триполисе, тем самым, как минимум, облегчив Велизарию уничтожение вандальского государства, а то и подвигнув Юстиниана на это дело), принял в Лептисе Магне 80 вождей маврусиев-левафов, чтобы, заключив с ними договор и решив проблемные вопросы (варвары «выставили римлянам много обвинений, сказав между прочим и то, что не следует опустошать из засеянные поля»), даровать обычные знаки отличия имперских союзников. Состоялся пир, на котором ливийцев перебили. В официальной «Войне с вандалами» Прокопий просто вынужден объяснить происшедшее с византийской точки зрения, но он обошел эту неприятную необходимость благодаря волшебному слову «говорят»: «Говорят, что эти варвары явились в город с предательской мыслью – устроив покушение, убить Сергия». В «Тайной истории» историку не было необходимости наступать на горло себе и истине, поэтому там он четко прописал: «Этот человек явился главным виновником того, что дела римлян здесь оказались погублены, ибо он ни во что поставил клятву, данную им на Евангелии левафам, и к тому же без какой-либо причины убил восемьдесят их послов… [а] эти люди явились к Сергию безо всякого злого умысла, и у него не было никакого повода подозревать их. Тем не менее он, хотя и связал себя клятвой, зазвал их на пир и бессовестным образом умертвил. Вследствие этого пришлось пострадать и Соломону, и римской армии, и всем ливийцам». Лишь один из левафов смог вырваться и сообщить оставленным за стенами воинам, что произошло.

Юстиниан и Феодора. С ксилографии XIX в.

Левафы немедленно напали на Лептис; Сергий и Пуденций встретили их войско под городом и поначалу нанесли поражение, «убив многих из врагов; разграбив их лагерь, они овладели сокровищами, многих их женщин и детей захватили в рабство. Но затем проявивший неразумную храбрость Пуденций был убит. Сергий же со всем римским войском, когда уже совсем стемнело, вернулся в Лептис Магна». Результатом всего этого стало новое большое восстание берберов под предводительством Анталы и вернувшегося Стоцзы. Правда, К. и Н. Болговы считают, опираясь на сочинение Кориппа, что подспудно и без того тлевшее возмущение было готово разразиться и ранее, но ему воспрепятствовала чума 543 г., предположительно занесенная в Африку из Константинополя. Корипп пишет о ней (пер. с англ. – Е.С.): «[Чума] начала уничтожать мужчин и женщин и весь гибнущий мир вокруг них. Она пришла на нашу землю, и запылал огонь. Никогда ранее не звучал горше звук смерти, ни при создании бесформенной земли, ни во время Пирры[58]. Тот смертельный год вызвал даже тени [из преисподней] и смешал их с земными предзнаменованиями. Люди видели, как их поражают небесные стрелы, видели различные язвы и страшные видения, исходящие из чрева земли. Горькая смерть даже уже не страшила, и люди, независимо от возраста, без страха навеки смыкали свои глаза. У людей даже иссякли горестные слезы, глаз не плакал, ибо и человек уже не боялся за себя. Никто не воздавал умершим положенные почести, в городе не было слышно [звуков] горя. Жених не плакал над невестой, невеста не оплакивала жениха. Родитель не оплакивал дитя, а дети – родителя. О, будь прокляты сердца, которые не оплакивали эту странную смерть! Она призывала к публичному трауру, а ни в одном доме не лились слезы. Смерть в те дни была для всех незначащей мелочью. Итак, пустые города больше не использовались своими ливийскими обитателями, и во многих виллах едва находился лишь один человек, слонявшийся по ней в одиночестве, чтобы в утомительном судебном процессе претендовать на наследство своего отца. Не имея права на наследование, некоторые оказывались наследниками множества родителей и купались в богатстве. Даже пришлецы присваивали наследие предков, урожаи, серебро, золото, все вообще, алчно наполняя усадьбы всеми этими вещами. Сундук для сокровищ мог уже ломиться от содержимого [богатств] вымерших семейств, однако для истинно скупых эта презренная страсть ненасыщаема. Они спешно заключали причудливые союзы, женясь на богатых вдовах, в то время как даже девственницы не получали брачных предложений. Жену умершего мужа добивались за ее богатство, а девушке давали скромное приданое. И так, в то страшное время, ни одна женщина не заботилась о том, чтобы соблюдать должный траур по своему мужу. Все виды судов были открыты, вводились карательные акции закона. Раздор царил по всей земле, порождая жестокие распри. Благочестие вовсе исчезло, и никакой человек, понуждаемый совестью, не поступал по справедливости. Вот почему Всемогущий Творец, удовлетворяя Свой гнев, более не откладывал обрушить бич на это гнусное население, и ярость Его отвергала [возможность] исполнения их молитв. Он воздвиг врага, выросшего и возмужавшего в нашей собственной земле». Речь идет об Антале, сыне Гуенфана, ранее – верном союзнике византийцев, ныне же – их непримиримом враге. Корипп в весьма красочных и зловещих тонах описывает само его рождение и разбойную юность, однако здесь следует, конечно, видеть не более чем пропаганду[59].

С другой стороны, какой же кочевник – не разбойник? Причину, подвигшую Анталу к восстанию, Прокопий указывает следующую: «Антала же (он, как я упоминал раньше в своих книгах, оставался верным римлянам и потому являлся единственным правителем маврусиев в Бизакие) находился в это время во враждебных отношениях с Соломоном, так как последний отнял у него хлебные