Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

– Нет, нет, – шептал он. – Я от него скверно опьянею. – Он слабо улыбнулся. – Я же сегодня… я сегодня еще крохи во рту не держал!

Его ушей коснулся шум: громкий смех и крики.

– Что там такое? – равнодушно спросил он.

Курсант ответил:

– Играют. Вчера поступили двое новеньких. – Он пошарил в кармане. – Я получил телеграмму для тебя. Денежный перевод на сто марок – пришла сегодня вечером. Вот!

Франк Браун взял листок. Пришлось прочесть дважды, чтобы до него дошла суть. Дядя посылал ему сто марок, сообщая при этом: «Считай, что это задаток».

Франк дернулся. Туман рассеялся, будто пелена алого дождя встала перед глазами…

Задаток! Задаток? Да, за то самое… занятие, предложенное ему стариком… За это!

– Вот деньги. – Курсант протянул ему купюру.

Он схватил бумажку, чувствуя, как та обжигает ему кончики пальцев – и эта боль, ощутимая почти физически, была едва ли не приятна ему. Он закрыл глаза, позволяя этому огню наполнить персты, ладонь, всю руку; дал обжечь до самой кости – этим последним, самым позорным оскорблением…

– Подай вина! – крикнул он. И пил, пил; и казалось ему, что темное вино гасит весь этот шипящий жар в его душе.

– Во что там играют? – спросил он. – В баккара?

– Нет, в кости – в «семерку».

Франк Браун взял его за руку.

– Давай, веди меня туда.

Они вошли в казино.

– Вот и я! Сто марок на восьмерку! – И бросил свою банкноту на стол.

Ротмистр перевернул стаканчик. Выпала шестерка…

Глава пятая

Отец Альрауны и ее смерть-крестная

Доктор Карл Петерсен подал профессору толстую книгу в роскошном переплете, изготовленную по специальному заказу. В левом верхнем углу красной кожаной обложки красовался старинный герб Бринкенов. В середине оттиснули золотом буквы: А. Т. Б.

Несколько пустых страниц вначале оставлено было, по желанию профессора, для него самого: на них он хотел собственноручно изложить предысторию зарождения идеи об искусственном существе. Историю воплощения этой идеи излагал доктор Петерсен. Он начал с краткого делового жизнеописания матери существа, коему была посвящена книга. Ассистент заставил девушку рассказать еще раз подробности своей жизни и тотчас же внес все соответствующие записи, перечислив даже те взыскания, каковым Аманда Драгорре подвергалась по суду: два раза ее осудили за бродяжничество, пять или шесть раз – за нарушение правил, предписанных полицией для женщин ее ремесла. Один раз ее ловили на воровстве – причем сама Аманда настаивала на суде, что невиновна, а ту бриллиантовую булавку ей «подарил добрый господин».

Следующая глава, также написанная доктором Петерсеном, посвящалась странному отцу ребенка – безработному рудокопу Петру Вайнанду Неррисену, именем короля и судом присяжных приговоренному к смертной казни. Прокуратура любезнейше предоставила в распоряжение доктора все относящиеся к делу документы, откуда он и смог почерпнуть необходимые сведения. Из документов выяснялась прежде всего тяжелая наследственность: мать Петра была алкоголичкой, отец-поденщик неоднократно подвергался наказаниям за проступки против общественной нравственности. Один из его братьев уже десять лет сидел в тюрьме. Петр Неррисен по окончании школы поступил в ученье к кузнецу, который, хотя и дорожил им за ловкость и силу, в конце концов выгнал за грубость и циничность – такому слова поперек не скажи; кроме того, Петр повадился грязно домогаться всех юных домочадцев женского пола. Освобожденный от воинской повинности вследствие одного природного недостатка – на левой руке у него недоставало двух пальцев, – он переходил с одной шахты в другую, пока наконец однажды в споре не ударил ножом старшего штейгера[13]. Рана была опасная, но не смертельная. Неррисена на двадцать месяцев отправили в тюрьму, хотя его государственный адвокат пытался вымолить у суда жалость к обездоленному, не состоявшему ни в одном профсоюзе – ни в христианском, ни в народном, ни даже хотя бы в гирш-дункерском[14]. О выпущенном на свободу Неррисене документальные свидетельства почти полностью отсутствовали – оставалось полагаться лишь на его личные заявления. Он якобы вернулся на большую дорогу, дважды переходил Альпы, бродяжничал от Неаполя до Амстердама; по случаю работал, несколько раз привлекался за мелкие кражи и бродячий образ жизни – но прокуратура имела основание предполагать, что за эти семь-восемь лет он совершил и несколько гораздо более тяжких преступлений.

Последнее преступление, за которое Неррисена приговорили к смертной казни, было не вполне должным образом прояснено судом. Защита настаивала, что имел место самый обыкновенный грабеж, но вот обвинительная власть доказывала, что оный сопровождался поруганием женской чести. Примерно же все выходило так: на сумеречном рейнском лугу подсудимый встретил вечером хорошенькую и не по годам развитую шестнадцатилетнюю помещичью дочь Анну Сивиллу Траутвайн. Начав всячески приставать к ней, он встретил ожидаемое сопротивление, вышел из себя и, выхватив походный нож, ударил ее несколько раз, но не смертельно. Пока девица лежала, еле живая от ужаса, Петр взял ее силой, а потом, осознав, что жертва расскажет о нем, добил ее – и поживился напоследок ее небольшими денежными средствами и немногими украшениями. Такой версии противоречило уже хотя бы то, что осмотр тела Анны обличил ужасное – почти мясницкое – расчленение, а также следы содомии. Отчет доктора Неррисена оканчивался известием, что кассационная жалоба защитника была оставлена без последствий, а корона не пожелала воспользоваться предоставленным ей правом помилования. Вследствие этого приговор вошел в законную силу и казнь назначили на следующее утро в шесть часов. Также упоминалось, что осужденный охотно изъявил согласие предоставить себя для эксперимента профессора тен Бринкена, за что доктор Петерсен должен был доставить преступнику накануне, в восемь часов вечера, две бутылки шнапса.

Просмотрев записи ассистента, профессор вернул ему книгу и с улыбкой сказал:

– Отец обошелся нам дешевле, чем мать… Итак, – прибавил он, переходя на деловой тон, – вы будете присутствовать при казни. Не забудьте запастись всем необходимым. По возможности – без промедлений; каждая минута на счету. Жду вас завтра, тотчас же после казни, в клинике. Приглашать кого-либо из надзирательниц нет надобности: нам поможет княгиня…

– Княгиня Волконская будет присутствовать?

– Да. Я имею на то свои причины – она очень интересуется опытом. Кстати, как ведет себя пациентка?

– Ах, господин профессор, все та же история, повторение все того же, что происходит вот уже три недели: плачет, кричит, бушует, словом требует, чтобы ее выпустили. Сегодня расколотила две умывальные чаши.

– Пробовали вы убеждать ее?

– Пробовал, но она и слушать не желает. Счастье, что завтра мы покончим с этим делом. Но как мы дальше удержим ее, это для меня загадка.

– Над разрешением этой загадки вам незачем