Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

изделиями по дереву — стругал из кедрача или сосны дверные и оконные коробки и переплёты. Перваков был доволен, что взял с собой Прохора, подумывал: трудно пришлось бы без него, без его навыков. Шишкин знал себе цену, но не кичился этим, а просто делал дело на совесть и как следует. Кто ненароком где ошибался или не так что выполнил, тут же исправлять заставлял. Все удивлялись, вроде и занят Прохор своей работой в сторонке, а ведь недочёты издали примечает, вот уж глаз намётанный!

Повышалось мастерство людей, ускорялись и темпы строительства изб. Они росли, словно грибы после летнего тёплого дождя, и стан уже к концу первой декады апреля приобрёл вид небольшого таёжного посёлка. Свежесрубленные строения стояли в два ряда, образовав своеобразную улицу. Кто-то пошутил:

— А давайте наречём проезд промеж домами именем Первакова.

Севастьян замахал руками:

— Ещё чего выдумали. Долго соображали? А если и посвятить кому улочку, так след в честь Шишкина.

— Э, нет, правильно люди советуют: имени Первакова, и точка, — возражал Прохор.

Однако вольно или невольно название образовавшейся небольшой улицы имени Первакова так на слуху и осталось, прикипело основательно. Севастьян вначале проявлял недовольство, хмурился, но свыкся и прекратил обращать внимание на причуду товарищей.

— А как думаете, в избах что поставили, поселились домовые, али они живут только в домах, где семьи обитают? — как-то вечером после трудового дня сидя у очага в юрте, озадачился Малявин.

— Мне думается, где избы и хаты, так в каждой селятся доможилы, — ответил Шишкин. — А насчёт таёжных зимовий тут ответ трудный, но склонен всё же сказать да.

— Кто знает, может, какой и имеется, — поддакнул кто-то.

— Откуда им в тайге взяться, их с собой люди переманивают из дома в дом, а новый строят, так из халуп брошенных или сгоревших они перебираются, всяк желает в тепле ютиться. А имя как в наши срубы вселяться, ни печи, ни тепла. А вот по весне, с приходом лета печи поставим, имя и самая благодать новоселье справлять, — рассуждал Шишкин.

— И откуда ж домовые берутся, неуж плодятся, как люди? — снова подал голос Малявин.

— Доподлинно не знаю, но моя прабабка, а мы жили ранее в деревне, рассказывала: явились на землю домовые благодаря Богу. Набросал он с небес на землю и твари всякой и невидимого для глаз нечистого духа, так они и оказались средь людей, но злобу свою со временем умерили, а иные и вовсе утратили, обжились средь народу, добряками обернулись. Предупреждала прабабка: обижать домового грех, не то обидится, а то и злобу затаит и отыграется на хозяевах иль на их скотине — и падёж наведёт, иль дойность корова иль коза потеряет, а куры яйца нести откажутся, и дом перестанет стеречь. Будет просто прозябать за печкой в своё удовольствие и подсмеиваться над проделками, — решил блеснуть своими познаниями Данила Горобец.

— Всякий горазд на байки, кто так, кто эдак про домовых судачит, а ведь никто из нас их не видел, хотя знаем, в каждом доме нашем живут, хотел бы глянуть на духа неведомого хоть глазком одним. Каков он и где в хате моей осел? — вступил в разговор Севастьян.

— А чего, известное дело, — продолжал Горобец. — Старенький и махонький, словно кряж, но шустрый, с бородой до колен, места больше за печкой они облюбовывают, а иные закутки укромные занимают. Вот таким прабабке он привиделся как-то ночью. Посудой гремел, она и встала, впотьмах и приметила его, а он глянул на неё и разом исчез, а тут и ведро с лавки упало, видать, задел его в торопливости. Чего говорить, сами иной раз, когда слушали по ночам шумы и стуки в подзыбице всяческие, домовые это, некому более.

— Не в обиду, Данил, а твоя прабабка пусть не гневается, на ночь помянутая, случаем, не выпивши была в тот день, как домового узрела? — заметил Сушков, и все рассмеялись.

— Не, не потребляла покойница, запах самогона не переносила, а прадеда за выпивку ругала. Тот да, прикладывался, но пьяницей не был, в работе с волом мог соперничать, крепкий мужик был, шея вровень со скулами.

— Ладно, довольно языками молоть, укладываться пора. — Севастьян дал знать всем отходить ко сну. — Вставать рано, и дел успевай поворачиваться, и так припозднились, — и весело закончил: — Наш домовой в чуме ждёт не дождётся, когда все спать уложимся, не след огорчать дедушку.

Тихий смешок прокатился среди обитателей чума, некоторые огляделись — не видать ли поблизости доможила.

Вскоре в жилище голоса людей затихли, кто дышал ровно, кто сопел, были и с чуть прерывистым слабым храпом, одно лишь было монотонным — слабое потрескивание очага, поддерживающего тепло под куполом жилища. Дым от слабого огня и тления дров медленной струйкой поднимался к дымоходу, а выйдя наружу, плыл в ночной тишине, заплетался меж макушками деревьев и таял, исчезал, словно лёгкий утренний туман от первых лучей солнца. А там новая порция клубов выкатывалась и повторяла путь своих предшественниц, и так всегда, пока огонь в очаге жил, колеблясь и потрескивая.

Дикая копытная живность: изюбры, олени, козы и кабарга, обитавшие в золотоносной долине и ключах, впадавших в Хомолхо, — не особо страдала от соседства нарушителей порядка, веками установленного в отдельно взятом участке тайги, хотя значительная их часть углубилась в более отдалённые урочища. Они вроде как свыклись с присутствием загадочных для них людей, свидетельством чему служило появление одиночных или группы зверей в отдалении от посёлка, и больше удовлетворить своё любопытство, что это за двуногие существа стучат необычными палками по стволам деревьев, ширкают их и издают неизвестный доселе звон своими железными полотнами. И всё же все сходились к тому, что зверей привлекали схожие им по виду и образу обитания домашние олени и лошади, которые спокойно паслись рядом с отстроенными жилищами.

Бывало, Хазар и Айта, завидев какого-либо зверя, стремглав срывались с места и мчались со всей прыти и лаем в сторону лесного обитателя. Зверь спасался от них зачастую на отвесной скале, видневшейся на противоположной стороне речки. Иной раз устремлялся на утёс, что стоял недалече от посёлка на правом берегу Хомолхинки. На отстое они чувствовали себя в безопасности, уверенные в своей недосягаемости, но и охваченные беспокойством злобных собак, как бы не сорваться и не подвергнуться растерзанию. Бывало всякое, если мясо заканчивалось, то двое-трое охотников с ружьями шли на звук собак к отстою и отстреливали животное, разделывали и несли на стан, а тут уж Ефим Малявин знал, что из него готовить — старался досыта накормить натруженных в работе