Девочка и цунами - Джулиан Седжвик

головой, и повисает молчание. Взгляд блуждает по картинам на стене – корень в грязи, тяжесть дерева, тучи над лугом. Ветряные колокольчики колышет дуновением, а на подоконнике рядом с круглой речной галькой стоят резная фигурка птицы и маленькая… лисичка.

– Кажется, ты хочешь чем-то поделиться?

– Я… Я спасла лисенка. Он был в воде.

– Лисенка? – улыбается Анджела. – Правда?

Настроение у Юки поднимается – совсем чуть-чуть.

– Он застрял на какой-то большой деревяшке, типа плота. Или она. Но мне показалось, это был мальчик. И я помогла ему добраться до суши, – кивает девочка. – И накормила печеньем. Меня это, ну… порадовало. Дедушке нравились лисы. У него была одна, когда я еще не родилась. Всем казалось, что он чудак, но он им не был…

– Умница! Юки, мы тебя не торопим, но ты впервые так разговорилась. Если хочешь, давай сделаем что-нибудь творческое. Закрепим хорошее воспоминание о лисенке. Вылепим его из глины. Или нарисуем – твои мама с папой говорят, раньше ты постоянно рисовала.

– А теперь не могу.

Стоит ей подумать о глине, и тут же всплывает мысль о теле того мужчины, увязшего в грязи после цунами. О том, как, когда Юки повернула его на спину, полные пустоты глаза незнакомца смотрели в никуда.

Взгляд снова скользит к лисице, и девочка вспоминает, как несчастный взъерошенный зверек настороженно смотрел на нее из поросли, – тогда она видела его в последний раз.

* * *

Если честно, мысль о рисовании никуда не отступает.

Время от времени Юки жалеет, что не забрала тот синий скетчбук, лежавший наверху стопки в коробке из-под печенья. Или вообще не сунула украшенную ярким желтым солнцем жестянку и не убежала с ней. Было что-то такое в улыбке маленького супергероя, в ее отблеске в глубинах волны. В конце концов, дедушка дорожил этими рисунками, так что, может (наверное), Юки стоило последовать его советам.

От катастрофы она смогла спасти только паспорт и одежду, которая была на ней в тот день. Вещи, высохшие, но нестираные, она завернула в мусорный пакет и утрамбовала в маленький дешевый чемоданчик, в спешке купленный в Токио, а на следующее утро после возвращения сунула их в машинку.

– Нашла у тебя в кармане джинсов, – сказала мама и протянула ей маленькую белую карточку. – Это что-то важное? Вроде из ресторана суши? Но на обороте что-то написано.

Юки безразлично пожала плечами, но внезапно поняла, что это за карточка, и выхватила ее у мамы из рук.

– Просто сувенир – прихватила его вечером перед тем, как все случилось.

– Хорошо, милая, – тихо произнесла мама и, повернувшись, посмотрела в кухонное окно. – Папе нравилось пикироваться с тем старым якудза о политике и тому подобном…

Голос Каори надломился.

Девочка посмотрела на едва различимые расплывчатые цифры на обороте, подумала о чуть кривоватой улыбке Таки, сующего ей визитку в руку, о том, как он попытался произвести на нее впечатление, притворившись кикбоксером. «Тогда это раздражало, но теперь кажется милым», – подумала Юки и поставила карточку перед одним из дедушкиных томиков гэкига у себя в комнате.

Через день-два после того, как ей купили новый телефон, девочка набрала сообщение, исправила его несколько раз, удалила, а потом продержала палец над кнопкой отправки секунд тридцать, прежде чем решилась ее нажать.

Привет. Это Юки. Ты в порядке? Надеюсь, у вас с папой все хорошо. Вас эвакуировали? Где вы сейчас? (Это Юки Хара)

Весь следующий мучительно долгий день она посматривала на телефон, но тот так и не прожжужал, сообщая об ответе, поэтому, подгадав время с учетом часовых поясов, следующим утром Юки заперлась в ванной и набрала номер с визитки. Из динамика где-то минуту раздавалась высокая трель японского гудка, и жилка на запястье девочки билась быстро-быстро, а потом прозвучал щелчок, будто кто-то взял трубку.

– Алло? Моси-моси? – прошептала Юки.

На другом конце линии – ничего. Только потрескивание помех или порыв ветра, прошуршавший в микрофон телефона. И кажется, едва слышный голос?

– Алло? Ты меня слышишь?

А потом еще один щелчок – и связь прервалась. Юки снова нажала кнопку звонка; сердце отбивало: доки-доки-доки. Но теперь ей ответил бодрый роботизированный женский голос:

– К сожалению, абонент недоступен. Вы можете оставить сообщение после сигнала. Благодарим за понимание.

Где же Така? Почему повесил трубку? Или его телефон просто лежит где-то, погребенный среди грязи и обломков?

Или все еще в кармане… у мертвеца?

Внезапно Юки стало очень важно узнать, что случилось с Такой. С ним было бы хорошо поговорить, ведь он-то поймет, каково это…

Но каждый раз, когда она пыталась дозвониться, ей отвечал бодрый голос автоответчика, а Юки переживала, что тратит деньги на счете, поэтому в итоге написала тете имейл и попросила узнать у Такэды-сан, что случилось с Такой и его отцом.

Она прождала почти месяц, каждый день проверяя папку со входящими, но в итоге пришел ответ, что Такэде-сан очень жаль, но она ничего не знает. Соседка не слышала про Джимми-сана, а вот его сын, кажется, «пропал». Казуко скопировала ответ, и, читая его, Юки чувствовала, как с каждым словом на душе становится тяжелее:

Центры временного размещения для вынужденных переселенцев – касэцу – ужасные: ряды металлических бараков, похожих на грузовые контейнеры, которые жарятся под солнцем. Мы будто не живы; просто сидим здесь, одинокие, полные тоски, а еще еда тут противная, и даже нельзя заводить питомцев или включать музыку. Я скучаю по Поти. Приходил какой-то студент-волонтер с чудаковатой прической, предлагал «активное слушание», и кое-кому из моих новых соседей это помогло выговориться. Но такое не для меня: мои дела только меня и касаются, понимаете? Он сказал, что будет высматривать моего Поти во время поездок. Очень мило с его стороны… Но по ночам тут слышно, как плачут другие, и, если честно, все мы здесь просто ждем и ждем.

Она не уточнила, чего именно ждут.

Но одна фраза Такэды-сан колокольчиком отдается у Юки в сердце.

Будто и не живы.

Это самое жуткое из того, что она чувствует. Панические атаки после такого потрясения страшные, но с помощью Анджелы девочка научилась с ними потихоньку справляться, будто она – самурай на дикой кобыле и надо выждать, пока та потеряет запал. А вот долгие, полные пустоты часы, проведенные в своей комнате, безмолвные ужины с родителями, пытающимися ее разговорить, – это невыносимо, хотя Юки и знает, что родные ее любят, а она любит их и все такое.

Почему-то кажется, что Осома к ней ближе, чем другой край обеденного стола.

Во время следующего приема