Япония глазами японца. Все о культуре Страны восходящего солнца - Сэйго Мацуока

Они подобны лишь пылинке перед ликом ветра»[104]. Японцы в целом не могут отрешиться от осознания того, что гордым не дано процветать вечно, и что всё в этом мире в конечном счёте эфемерно (сёгё-мудзё, букв. «всё сущее непостоянно»), как сновидение весенней ночью, а все человеческие деяния уносятся в вечность, подобно пылинкам на ветру. Конечно, есть и те, кто называет это мировоззрение философией неудачников или пораженческой психологией, но это не так. Скорее в нём присутствует понимание, что трагический исход, постигший клан Тайра или Ёсицунэ, однажды может случиться с любым человеком. Это и есть ощущение бренности бытия мудзёкан, из которого рождается истинное чувство сострадания сокуин-но дзё.

Таким образом, мы, японцы, находимся во власти вызывающего сострадание «духа скитания», которое пронизывает сказания о Хэйкэ, Ёсицунэ или пьесы театра Но. В повести «Сансиро» Нацумэ Сэсэки это чувство хорошо выражает главный герой Сансиро, когда произносит: «Мне было жаль её, и я влюбился». Возможно, Тора-сан[105] и законченный неудачник, но в глубине души японцы чувствуют, что прямо назвать его так было бы несправедливо.

«Бренность бытия» и «чувство сострадания»

Понятие «бренности бытия» мудзёкан лежало в основе мировоззрения и жизненных ценностей средневековых японцев. Наиболее известными произведениями японской литературы, отражающими этот взгляд, принято считать «Записки из кельи» («Ходзёки») Камо-но Тёмэй и «Записки от скуки» («Цурэдзурегуса») Ёсида Кэнко (Кэнко-хоси). Взгляд на мир с точки зрения непостоянства изначально связан с буддийской концепцией Четырёх благородных истин.

Четыре благородные истины, которые впервые начал проповедовать Будда, это истина о страдании, истина о причине страданий, истина о возможности прекращения страданий и истина о пути, ведущем к прекращению страданий.

Первая благородная истина гласит, что всё в этом мире есть страдание. Вторая, – что причиной страданий являются непостоянство мира и привязанности человека в прошлых жизнях. Третья истина говорит о том, что способ уменьшения страданий кроется в преодолении привязанностей. Четвёртая утверждает, что существует Истинный путь, помогающий преодолеть страдания. В частности, Первая благородная истина или истина о страдании выделяет четыре вида и восемь уровней страдания. К четырём видам относятся страдание рождения, страдание старости, страдание болезни и страдание смерти. К восьми уровням – разъединение с тем, что нравится, необходимость взаимодействовать с тем, что вызывает неприязнь, невозможность достичь желаемого, а также – страдания пяти совокупностей элементов, составляющих основу тела и разума человека. Эти четыре вида и восемь уровней страданий, обобщённых в выражении ёнхаку-хакку, оказались хорошо понятны японцам.

Буддийская концепция Четырёх благородных истинах трансформировалась в средневековой Японии в понятие бренности бытия мудзёкан и нашла своё выражение в самобытном изложении авторов «Записок у изголовья» и «Записок от скуки».

Камо-но Тёмэй начинает свои записки такими словами: «Струи уходящей реки…, они непрерывны; но они – всё не те же, прежние воды. По заводям плавающие пузырьки пены…, они то исчезнут, то свяжутся вновь; но долго пробыть – не дано им. В этом мире живущие люди и их жилища… и они – им подобны».[106]

«По заводям плавающие пузырьки пены» обозначаются словом утаката. Так и жизнь человеческая, и всё сущее в этом мире – не более чем утаката, или череда непостоянства. Понятие ощущения непостоянства или бренности бытия – мудзёкан, в конечном счёте, связано с чувством сострадания – сокуин-но дзё. Эти слова, относящиеся к «Теории четырёх начал» были изложены во второй главе трактата «Мэн-цзы», написанной Гунсунь Чоу, и основаны на идее о том, что «сострадание есть начало человеколюбия».

Мэн-дзы выделял в людях четыре базовых начала (четыре опоры сердца): способность человека заботиться о других или проявлять сострадание сокуин, испытывать стыд за свои и чужие неблаговидные поступки сюо, проявлять добропорядочность дзидзё, а также способность различать правильное и неправильное в словах и поступках дзэхи. Он учил, что человеколюбие жэнь, праведность и, благопристойность ли и мудрость чжи являются следствием этих четырёх способностей, от природы присущих человеку, подобно четырём конечностям.

Полагаю, что больше всего среди них японцы стали ценить сострадание сокуин и добропорядочность дзидзё. В особенности мы никогда не забывали сочувствовать тем, кто в силу каких-либо обстоятельств сталкивался со злым роком и претерпевал неудачу. В «Записках из кельи» есть упоминания о разрушенных землетрясениями и сильными ветрами жилищах или искорежённых катаклизмами ландшафтах, и всякий раз Тёмэй пишет об этом с большим состраданием, основой которого является ощущение бренности бытия.

Столичная элегантность и провинциальное очарование

Упоминая понятие ханган-биики, поэта Сайгё и чудака Тора-сан, я не хотел бы делать акцент на «пораженчестве» или «эстетике упадка». У Мисимы Юкио была тенденция восприятия Японии подобным образом, но я не думаю, что стоит ей следовать. Для меня они являются свидетельством чувствительности японцев к красоте переменчивости и непостоянства, обозначаемых словом уцурои. Тому есть множество других примеров.

Например, любовь к паломничеству и странствиям по глубинке, сюжетам в стиле митиюки[107] пьес театров Нингё дзёрури и Кабуки, историям в духе мататаби-моно[108] в исторических романах и фильмах или феноменальная популярность путевых заметок «Кайдо-о юку» Рётаро Сиба[109]. К этому можно добавить бум, который вызвал герой фильма «Тэцуо – железный человек» 1989 года и неугасающую популярность автобусных туров по известным туристическим маршрутам, а также постоянную трансляцию телевизионных передач типа «Как сейчас поживает этот человек?» («Има ано хито-ва до ситэиру»).

Исходя из этого можно сделать вывод, что в сознании японцев значения таких понятий, как странствия хёхаку, потеря положения ракухаку, непостоянство мудзё, окраины хэнкё, паломничество дзюнрэй и скитания митиюки наслаиваются друг на друга.

Все это является выражением особой чувствительности к изменчивости бытия уцурои. Подобно тому, как мы чувствуем красоту смены времён года, мы ощущаем красоту изменчивости уцурои в истории, человеческой судьбе или обстоятельствах. С одной стороны, можно сказать, что герою «Исэ-моногатари» Нарихира просто надоело жить в столице, но с другой – именно это непостоянство его утончённой натуры, определяемая словом уцурои, воспринималась как нечто неординарное и достойное восхищения.

Оглядываясь назад, можно заметить, что понятия мияби и хинаби существовали уже начиная с эпохи Хэйан. Слово мияби записывается иероглифом 雅び, но происходит от слова миябуру, записывающегося иероглифами 宮ぶる или 都ぶる и означающего «жить с придворной, столичной элегантностью», что как раз довольно точно соответствует современному понятию урбанизма – жизни с комфортом и удобствами большого города. В противовес чему слово хинаби, записывающееся иероглифом 鄙び, связано с глаголом хинабуру (鄙ぶる), который означает «жить простой деревенской жизнью», но с одобрительным оттенком хорошего вкуса. Причина, по которой чайные церемонии ваби-тя стали проводиться в скромных хижинах с соломенной крышей и простым внутренним убранством,