Принцесса Целльская - Виктория Холт

— О, не расстраивайся. Она здорова… возможно, даже слишком. Несколько минут назад я прошла мимо нее в конюшне, она была с этим мальчишкой Кёнигсмарком. Именно это заставило меня решить, что я должна поговорить с тобой.

— О чем ты говоришь, Анжелика?

— Приходило ли тебе в голову, что София Доротея развита не по годам, а Кёнигсмарку шестнадцать лет… почти семнадцать?

— Ты же не намекаешь…

— На свой детский лад София Доротея влюблена в этого мальчика.

— Пока это по-детски…

— Но он-то уже не дитя, не так ли?

— Дорогая моя Анжелика!

— О, ты как все матери. Твое дитя не такое, как все остальные. Неужели тебе не приходило в голову, что эти двое могут, по крайней мере, захотеть поэкспериментировать?

— На что ты намекаешь?

— Только на то, что я видела, как София Доротея бросилась ему на шею и заявила, что он никогда, никогда не должен уезжать.

— Она еще ребенок.

— Что ж, прекрасно, если ты готова позволить ей рисковать…

— Ты знаешь, я никогда не позволю ей подвергаться риску.

— Более того, как ты думаешь, каков мотив графа Кёнигсмарка, приславшего сюда своего сына? София Доротея будет богатой наследницей.

Элеоноре стало не по себе.

— Спасибо, Анжелика, — сказала она. — Я подумаю об этом.

Когда сестра ушла, Элеонора подошла к окну и посмотрела на ров.

«Она развита не по годам, — подумала она. — Может случиться беда. Она так прелестна, а он удивительно красивый юноша. Шестнадцать. Скоро семнадцать. Уже едва ли мальчик».

Элеонора отправилась искать Георга Вильгельма, который сидел на солнце у открытого окна; он поднял голову и улыбнулся, когда она вошла.

— В этом году таких дней будет немного, — сказал он, словно оправдывая свою лень.

— И ты решил насладиться ими сполна?

Он потянулся к ее руке и с нежностью посмотрел на нее снизу вверх.

— Тебя что-то тревожит, дорогая?

— То, что Анжелика только что сказала о Софии Доротее и Филиппе Кёнигсмарке.

— И что она могла сказать?

— Что Кёнигсмарки прислали его с определенной целью… женить на нашей дочери. И что София Доротея слишком привязана к нему, а он уже не просто мальчик.

— И это тебя беспокоит?

— Ты же знаешь, что София Доротея предназначена Августу Фридриху Вольфенбюттельскому.

— Это случится не раньше, чем через год или два.

— Она очень привязана к этому мальчику, Георг Вильгельм. А что, если она привяжется к нему слишком сильно?

— Любовь моя, ты говоришь о ребенке. Их привязанности меняются каждую неделю.

— Я не замечала такого за Софией Доротеей.

«Нет, — подумала Элеонора, — София Доротея любила мать неизменно с тех пор, как начала осознавать себя. Она была не из тех, кто меняет свои привязанности».

— Ну, и что ты хочешь сделать, моя дорогая?

— Думаю, было бы разумно найти предлог и отослать мальчика. Я не вынесу, если нашему ребенку причинят боль. Будет ужасно, если она почувствует склонность к этому мальчику, а потом будет вынуждена принять Августа Фридриха. Я хочу, чтобы Филипп Кёнигсмарк уехал… и мы должны чаще приглашать сюда Вольфенбюттелей. Я хочу, чтобы наша дочь знала человека, за которого выйдет замуж, хочу, чтобы она научилась любить его до того, как ее заберут у нас. Ну, что скажешь, Георг Вильгельм?

— Ты все сказала, дорогая. Мы дипломатично отошлем юного Кёнигсмарка, и его место в сердце нашей дочери займет Август Фридрих.

Элеонора наклонилась и поцеловала его.

— Спасибо, — сказала она. — С тобой я чувствую себя в такой… безопасности. Я знаю, что пока мы вместе, ничто не может причинить нам вреда.

Годы начали утекать. София Доротея была так глубоко огорчена, когда Филипп Кёнигсмарк покинул Целле, что Элеонора поняла, насколько она была права, отослав мальчика. Но София Доротея все еще была ребенком, и Элеонора решительно взялась за то, чтобы заставить ее забыть о потере. Ей не вполне это удалось, и долгое время после отъезда Филиппа София Доротея с грустью упоминала о нем: «Филипп сказал бы так», «Филипп сделал бы это так».

Анжелика была права. София Доротея, проводя столько времени среди взрослых, была развита не по годам.

Август Фридрих часто приезжал в Целле, и они с Софией Доротеей стали хорошими друзьями. В его обществе она не находила того оживления, что в обществе Филиппа Кёнигсмарка, но, по крайней мере, он ей нравился, и Элеонора была довольна, что ее любимое дитя будет избавлено от ужаса, который приходилось терпеть стольким принцессам и наследницам — быть выданной замуж за незнакомца.

Георг Вильгельм покинул Целле, чтобы вновь сражаться за Императора, который намекнул, что оценил бы такую помощь, и Элеоноре всегда было не по себе, когда он был в отъезде; она вечно боялась какого-нибудь нападения со стороны Оснабрюка и того, что не сможет защитить себя. Ей часто снился Оснабрюк — безумные сны, где царила София в образе великанши, а Эрнст Август был людоедом; они штурмовали Целле в отсутствие Георга Вильгельма, пытаясь отнять у нее драгоценное дитя. При свете дня эти сны казались нелепыми, конечно; но она всегда немного тревожилась, когда в замок прибывали гости, пока не убеждалась, что они не от деверя и его жены.

Она и София Доротея постоянно были вместе. Она сама учила девочку — это был предлог, чтобы не расставаться. София Доротея превращалась в живую, умную и необычайно очаровательную девушку. С каждым днем она становилась все краше; и не только мать так считала. Она всегда была милостива к горожанам, и было легко заметить, как она их очаровывает. Элеонора мечтала о большой семье, но верила, что в этом единственном ребенке обрела все, чего желала.

Она хотела для нее всего — богатства, почестей, счастья. Но прежде всего, уверяла она себя, счастья. Она сама обрела его; должна обрести и ее любимая дочь.

Ей и в голову не приходило, что Георг Вильгельм немного ревнует ее к дочери; ей не приходило в голову, что он вообще способен на это. Она верила, что он так же предан Софии Доротее, как и она сама. Это было не так; Георг Вильгельм гордился дочерью, баловал ее, но он не мог любить ребенка так сильно, как любил женщину; и в последние годы к нему приходила мысль: чем старше становилась их дочь, тем меньше времени Элеонора уделяла