Принцесса Целльская - Виктория Холт

У него было доказательство того, что она любит Софию Доротею больше, чем его, ибо когда Император пожелал, чтобы он отправился на войну, Элеонора захотела, чтобы он поехал. Она не сказала этого прямо; она плакала при его отъезде; но она верила, что ехать — его долг, из-за абсолютной необходимости угодить Императору и получить награду, коей было узаконивание Софии Доротеи.

Значит, ради этого он должен отправиться на войну; и Элеонора хотела, чтобы он уехал.

Он скрыл свою досаду; разве он сам не любил свою дочь? Он доблестно сражался; он сделал все, что было в его силах, чтобы завоевать одобрение Императора; и он знал, что преуспел.

Когда он вернулся в Целле, Элеонора сияла от счастья, встречая его, и вся его обида улетучилась. Его прекрасная дочь ждала, чтобы броситься ему на шею, подпрыгнуть, расцеловать и сказать, какой он красивый солдат и как они счастливы, что он вернулся домой.

Он удивлялся тогда, как мог допустить такие глупые мысли даже на мгновение. Они были одной семьей, и благо одного было благом для всех; и каждый раз, глядя на жену и дочь, он заново поражался их красоте, которая в его глазах превосходила красоту всех других женщин.

У него были новости для Элеоноры, и он едва мог дождаться, когда они останутся одни.

— Я видел Императора, — сказал он ей.

Было чудесно видеть, как широко распахнулись ее глаза и как краска залила ее лицо.

— Да, — продолжил он, — я так отличился в битве, что удостоился личной аудиенции.

Элеонора бросилась в его объятия.

Он поцеловал ее в лоб и в шею, а затем произнес:

— Но ты, кажется, не интересуешься тем, что он сказал?

Она высвободилась из его объятий и уставилась на него.

— Он сказал: «Передайте мое почтение вашей Герцогине. Надеюсь, она здорова».

— Он… он назвал меня твоей… Герцогиней?

Георг Вильгельм кивнул.

— Значит, он считает меня твоей женой.

— Думаю, это был намек. Он давал мне понять, что доволен мной и что я заслужил свою награду.

— Ты самый чудесный отец на свете.

— Я бы предпочел, чтобы ты считала меня самым чудесным мужем.

— И то, и другое! — восторженно воскликнула она. — И то, и другое!

Георг Вильгельм был прав в своей оценке намерений Императора. Вскоре после его возвращения пришли письма, дарующие Элеоноре титул графини Вильгельмсбург и узаконивающие Софию Доротею.

Эрнст Август и София пришли в ярость, услышав эти новости, но ничего не могли поделать против решения Императора, хотя София и сказала мужу, что теперь им придется быть бдительнее, чем когда-либо, иначе эта хитрая французская Мадам еще перехитрит их. Оказывается, она писала Императору. Какая дерзость! И ей удалось околдовать его своим пером так же, как она околдовала бедного Георга Вильгельма своей красотой.

Им действительно нужно быть начеку.

София Доротея сидела перед зеркалом, разглядывая, как смотрится красная роза в ее темных волосах. Было очень к лицу. Она не могла не осознавать своей красоты; люди глазели на нее, когда она проезжала по улицам с родителями; а служанки говорили, что она станет такой же прелестной, как ее мать.

Один из пажей даже сказал ей, что охотно умрет за нее; он был таким красивым пажом, что она подарила ему один из цветов, которые несла, и он ответил, что сохранит его до самой смерти.

Иногда она вспоминала Филиппа Кёнигсмарка — только теперь не могла точно вспомнить, как он выглядел. Когда она читала о древних богах и героях Севера, то думала о нем. Она помнила его как воплощение храбрости и благородства. Он был подобен Сигурду, скачущему сквозь пламя, чтобы разбудить Брюнхильду, или Бальдру Прекрасному, жалко погибающему от веточки омелы, брошенной злобной рукой Локи. «Я никогда его не забуду», — говорила она, чтобы вызвать у себя грусть. Иногда было приятно погрустить в замке Целле, ибо это чувство было здесь таким редким.

Пока она предавалась мечтам, одна из служанок принесла ей еще цветов, но не сказала, от кого они.

— Они собраны в саду, — сказала София Доротея.

Она знала, что это от пажа. Как смело! Как дерзко! Но ведь Сигурд и Филипп Кёнигсмарк были дерзкими.

Из цветов выпала записка; она рассмеялась и прочла ее. В ней говорилось, что писавший готов умереть за нее.

— Он уже говорил мне это, — сказала она.

Она была самым прекрасным созданием на свете, и он жил лишь для того, чтобы служить ей. Он дерзко подписался своим именем.

— Что ж, — сказала София Доротея. — Он очень смелый молодой человек.

Но она поцеловала записку и сунула ее в ящик стола. Затем она спустилась к родителям.

Когда Император даровал узаконивание Софии, Эрнст Август согласился с герцогиней Софией, что они должны внимательнее следить за происходящим в Целле.

— Можешь быть уверен, — заметила София, — французская Мадам на этом не остановится.

Эрнст Август согласился, и в результате они внедрили шпионов в замок Целле. Служанка здесь, паж там — все заняты довольно незначительной работой, чтобы привлекать к себе поменьше внимания. Одна из них — горничная, приставленная к покоям Софии Доротеи, — быстро заметила преданность романтичного пажа; женщина видела, как доставили цветы, видела Софию Доротею с запиской — ибо девушке и в голову не приходило, что в замке отца у нее могут быть враги, и она была очень беспечна, — и как только София Доротея вышла из комнаты, горничная полезла в ящик, куда та бросила письмо. Она прочла его, положила обратно, а затем отправилась к человеку, который мог причинить больше всего неприятностей: к графине Рёйсс.

Анжелика с торжеством набросилась на записку и поспешила к сестре.

— Вот, видишь. Вот что происходит.

— Где ты это нашла?

— В покоях твоей дочери.

— Ты хочешь сказать, что ты…

— Я нашла. Оставим это. Тебе следует радоваться, что я это сделала, ибо теперь ты больше не можешь оставаться слепой.

Элеонора призвала дочь и показала ей записку.

— О, это от одного из пажей, — объяснила София Доротея.

— Но он пишет тебе, что влюблен в тебя!

— О да, — сказала София Доротея.

Элеонора с ужасом смотрела на эту прекрасную девушку.

— Но, дорогая моя, разве ты не понимаешь, что это значит?

— Это значит, что он умер бы ради меня. Он так говорит.

«Невинность! — подумала Элеонора.