Три судьбы - Виктор Иванович Носатов

Алексей с ним спорить не стал. Молча повернулся и вышел. Когда проходил мимо бабы, услышал вслед проклятие.

«Как нечистой силе вслед», – горько подумал Алексей, выходя из дома.

В душе его пылал незатухающий пожар обиды, клокотала злоба, но он потому и поторопился выйти из дома, чтобы в запале нахлынувшего на него бешенства чего-нибудь не натворить.

Алексей лишь резко дернул калитку, которая, пискнув, словно от боли, слетела с навесов и упала под ноги.

На кладбище и впрямь увидел скромный памятник из жести, который венчала побитая дробью обшарпанная красная звезда. По центру памятника была прикреплена табличка:

ПЕРЕВЕРЗЕВ АЛЕКСЕЙ ИВАНОВИЧ

02.03.1969—11.12.1987 гг.

И больше ни слова, ни намека на то, отчего он Богу душу отдал.

2

Когда разошлась шумная компания завсегдатаев пивнушки, к которой Алексей примкнул, желая провести по всей форме поминки по себе, а заодно и залить вином первые неприятности в своей гражданской жизни, он снова остался один. Хотел сунуться в гостиницу, но его даже на порог не пустили. Старый, седой швейцар пригрозил вызвать милицию, если он тотчас не растворится в темноте.

«Не на скамейке же ночевать», – подумал Алексей и, поймав такси, поехал к Сашеньке.

В узеньком проулке в этот поздний час было пустынно и тихо. Лишь изредка брехали псы.

В домах, тесно облепивших улочку, наверное, уже все спали, в окнах не было видно ни огонька. Только в знакомой избушке светилось маленькое окошечко, словно маяк, указывая путь затерявшемуся в волнах житейских невзгод путнику.

Алексей хотел тихонько пробраться к ждущему окошку, а в том, что ждут его, был уверен, потому что именно там была комната Сашеньки, но на пути вдруг встал хозяйский пес. Он хрипло зарычал, с шумом втянул в себя воздух и, поджав хвост, снова юркнул в будку.

«А-а, псина, испугалась», – злорадно подумал Алексей и беспрепятственно подошел к окну.

Окно было задернуто цветастыми занавесками. Между ними осталась небольшая щель, и Алексей с любопытством заглянул вовнутрь освещенной комнаты.

За празднично накрытым столом сидела, склонив голову, Сашенька. В первое мгновение Алексей подумал, что она заснула, но по ее вздрагивающим плечам понял, что она плачет.

И так Алексею ее стало жалко, что, несмотря на хмель, слезы на глазах выступили.

«Вот дурак, – подумал про себя, – тебя такая женщина ждет, а ты, как последний дурак, нос от нее воротишь. Девственницу ему подавай. Да сам-то ты подарочек, что ли? Ведь знает, что калека ты, а не бросила, привечает, как самого дорогого человека. А ты?»

После этих мыслей Алексею так тошно стало на душе, что он готов был завыть, вторя псу, который, задрав кверху морду, тоскливо выл на луну, ненадолго выскользнувшую из облаков.

С гор потянуло прохладой. Алексей зябко поежился, но от окна не отходил, мысленно умоляя Сашеньку простить за те гадкие мысли, что зародились в его воспаленной головушке. Поддавшись прохладе, хмель быстро проходил, оставляя вместо себя тупую, давящую изнутри головную боль.

Все события минувшего дня, словно кошмар, всплывали в уставшем, одуревшем мозгу, вызывая самые мерзкие чувства.

Алексей понял, что если еще хоть на минуту останется один на один со своими мыслями, с ним случится то, о чем предупреждал профессор Преображенский – нервный припадок.

Он торопливо скребанул по стеклу. Сашенька встрепенулась и тотчас кинулась к окну.

Раздвинула занавески, долго всматривалась в темноту. Разглядев Алексея, кинулась отпирать.

Едва открылась дверь, она бросилась ему на грудь.

– Алешенька! – прошептала она одними губами и заплакала. – Ну где же ты, родной мой, так долго был?

Он целовал ее глаза, губы и чувствовал, как призраки и кошмары прошедшего дня уходят, набирают силу продрогшая душа, уставшее тело.

Он легко поднял ее и осторожно понес в комнатушку.

Ему было больно ступать на простреленные ноги, болью отдавался каждый шаг в позвоночнике, но он, закусив губу, нес свою самую дорогую на свете ношу.

Усадив Сашеньку на стул, сел напротив.

Их взгляды встретились. Несмотря на зареванные, красные глаза, снова выжидательно и как-то виновато смотрящие на него, Сашенька казалась еще прекрасней, чем была вчера. Она не произнесла ни слова упрека за то, что пришел так поздно, что от него за версту несло сивухой. Она принимала его таким, какой он есть, и ничего другого ей не было нужно.

Об этом говорил ее взгляд. Добрый и ласковый взгляд любящей женщины.

Алексей почти ничего за день не ел, и потому стоящие на столе закуски своим запахом возбуждали залитый вином аппетит. Алексей вдруг подумал, до чего же он голоден.

– Что же это я, – засуетилась Сашенька заметив голодный взгляд Алексея, который он мельком бросил на праздничный стол, – готовила, готовила, ждала-ждала, а пришел, и обо всем на свете позабыла.

Она начала накладывать ему в тарелку всего понемножку. Потом, подперев кулачками подбородок, с удовольствием и нескрываемой радостью хлебосольной хозяйки смотрела на Алексея, отрывалась от своего созерцания только для того, чтобы подложить ему еще чего повкусней.

От вина Алексей отказался, даже бутылку попросил подальше убрать, смотреть на нее тошно было.

Далеко за полночь кончилась эта их «тайная вечеря». Сашенька быстро убрала посуду. По тому, что долго не возвращалась со двора, где полоскала тарелки, по тому, что прятала взгляд, когда зашла, по тому, что не стала сразу же расправлять постель, Алексей понял, что предстоит между ними серьезный разговор.

Сашенька начала первой.

– Я знаю, что ты, наверное, считаешь меня нечестной женщиной. Если можешь, прости меня за то, что я до сих пор не рассказала о себе. Ты знаешь, я просто боялась тебя потерять. Хотела дождаться того, чтобы ты привык ко мне, полюбил, если сможешь, и лишь потом думала рассказать о своей жизни. Прости, Алеша. Мой дорогой, милый Алеша. Я не хочу, чтобы между нами было что-то недосказанное, стояла неправда. Впервые за всю свою жизнь я хочу исповедаться. А ты поступай как знаешь. – Сашенька замолчала.

Алексей напряженно ждал, что будет дальше, хотя уже заранее простил ей все, в чем она, эта благородная во всех отношениях девушка, могла согрешить.

Он видел, что Сашеньке трудно начать разговор, но ни словом, ни взглядом старался ее не торопить. Этим он словно давал ей возможность отказаться от своей исповеди. Но Сашенька, виновато улыбнувшись, начала:

– Я росла в хорошей, дружной семье, отец работал механиком в колхозе, мать дояркой. Семья у нас, даже по деревенским меркам, большой была. У меня пять братьев и одна сестра.